Любовь и клоуны

Анна Рудницкая
22 ноября 2007, 00:00

Знаменитый доктор-клоун Пэтч Адамс, герой одноименного голливудского фильма, каждый год приезжает на неделю в Москву, чтобы развлекать детей в российских больницах и детских домах. При одном взгляде на него от смеха падают и дети, и взрослые, но он говорит, что вызывать смех — не главное в его работе. Главное — «делать любовь ближе». Корреспондент «РР» надел красный нос и попробовал

Пэтч

Пэтч похож одновременно на Сальвадора Дали и на Олега Янковского в роли барона Мюнхгаузена — только в полтора раза выше ростом их обоих. Два с лишним метра его тела одеты в огромные красные с желтым клоунские кеды, шорты (московские минус 3 клоуну не помеха) с зайчиками, набитые воздушными шарами, цветастую рубашку, галстук в горох, красный клоунский нос и головной убор в виде мохнатой курицы. В таком виде он отправляется на Красную площадь — это неизменный ритуал на протяжении вот уже 23 лет, что Пэтч приезжает в Москву. Часть ритуала — путешествие в отделение милиции, где он непременно оказывается после появления в центре столицы нашей родины в таком виде. Нынешний визит стал редким исключением: человек в штатском, дежурящий на площади, его… узнал и улыбнулся.

— Улыбнулся! — ликует Пэтч. — Первый раз я видел, как человек из КГБ улыбался. Обычно они выглядят так, как будто жена ушла, дети болеют, а они будут следующими, кого придут арестовывать.

Замените КГБ на ЦРУ — чувства Пэтча добрее не станут. Он не любит государство, чиновников, правительства, в какой бы стране они ни находились.

— Я последний настоящий коммунист, — говорит мне Пэтч, кивая на Мавзолей.

— Но коммунизм провалился, — говорю я.

— Коммунизм не может провалиться. Это идея о том, что все люди равны. Что все люди созданы для счастья. Это как любовь. Разве любовь может провалиться? Может быть, ее просто никогда здесь не было?

— Как к вам относятся в Америке? — спрашиваю я.

— Они считают меня cумасшедшим, — отвечает Пэтч.

Но «сумасшедшим» у себя на родине Пэтч стал не из-за клоуничанья, а из-за радикальных политических взглядов и попыток открыть в штате Вирджиния бесплатную больницу, куда сможет прийти каждый, независимо от наличия документов и медицинской страховки. Про эти попытки рассказывалось еще в фильме, вышедшем девять лет назад. «Мы почти у цели, — говорит сейчас Пэтч. — Скоро умрет один миллионер, который завещал нам свое состояние». Главное ноу-хау Пэтча Адамса — лечение смехом — в Америке давно превратилось из сумасшествия в обычную практику. Теперь во многих больницах работают клоуны, которым платит больничная администрация.

 pic_text1

В фильме герой Робина Уильямса, оправдываясь перед деканом медицинского факультета за свои выходки, произносит длинный монолог о том, что смех насыщает кровь кислородом, ускоряет сердцебиение, понижает кровяное давление и «оказывает положительный эффект при сердечно-сосудистых и респираторных заболеваниях». Но еще одно терапевтическое свойство того, что делает Пэтч Адамс, куда очевиднее и не требует сложных доказательств. Он и его клоуны ломают стереотипы. О том, какими бывают взрослые. О том, как надо себя вести на главной площади города, в метро, в больнице. Одним фактом своего появления в больничных и детдомовских стенах эти разодетые в немыслимые наряды, играющие на гармошках и дудках, утопающие в облаках из воздушных шаров и мыльных пузырей, а главное — улыбающиеся люди доказывают их обитателям, что чудеса случаются.

Им это знание может пригодиться.

Мария

Стройный голубоглазый клоун с распущенными по плечам светлыми локонами стоит в холле больницы и разговаривает по мобильнику. Это Мария Елисеева, друг и коллега Пэтча Адамса, создательница художественной студии «Дети Марии», где занимаются воспитанники московских и подмосковных интернатов. Последние 15 лет они вместе клоунничают в Москве. Мария и Пэтч собираются в кардиоцентр им. Бакулева, в детское отделение, к хирургу Шаталову. «Дети Марии» уже несколько лет собирают деньги на операции на сердце для детей-сирот.

— Есть какой-то клапан, который бывает нужно имплантировать, — объясняет Мария. — Если ставить российский, то его нужно менять каждые 5 лет. А если поставить швейцарский, то это навсегда. Бесплатно ставят российские.

Хирург Шаталов мог бы принять в своем отделении дюжину клоунов, но поедут всего четверо — в машину больше не поместится. Мысль об этом ставит Марию в тупик:

 pic_text2

— Я только сейчас вспомнила, что в обычную машину помещается четыре человека. Привыкла, что в моей восемь мест.

Восьмиместный минивэн — не роскошь, а суровая необходимость: у Марии четверо своих детей и еще несколько приемных. Сколько именно, сразу затрудняется сказать даже она сама. Дети вырастают, начинают жить самостоятельно, а на их месте появляются новые. Сейчас с ней живет Надя, бывшая воспитанница 80-го интерната, несколько лет занимавшаяся в студии. Недавно случилось несчастье — поездом ей отрезало ногу. Мария навещала ее в больнице, пыталась найти ей приемных родителей, понимая, что не сможет уделять девочке достаточно внимания. Но других желающих не нашлось, и Мария, посовещавшись с мужем, Ильей Сегаловичем, техническим директором «Яндекса», забрала Надю к себе. А недавно к пяти девочкам добавились еще брат и сестра: Аслан и Хеда из Чечни. Их родители живут в лагере беженцев в Ингушетии, Аслан учится в Москве на ландшафтного дизайнера, Хеда — на экономиста в бизнес-колледже. С Марией они познакомились три года назад, когда Аслан попал в число чеченских детей, привезенных «Детьми Марии» в Москву на каникулы. На следующий год Мария пригласила его с сестрой пожить у нее дома и убедила заняться образованием.

А началось все это в 1993 году с мешка конфет, привезенного в Москву итальянской подругой Марии — она хотела отдать его в какой-нибудь детский дом. Вместо детского дома в РОНО, куда позвонила Мария, ей дали адрес интерната № 103. Они привезли туда конфеты и попросили администрацию разрешить им пообщаться с детьми. Мария была с десятимесячной дочкой Аней, имевшей у интернатских воспитанников большой успех — живого младенца им раньше видеть не доводилось. Потом Мария захотела прийти еще. «Зачем?» — удивились в администрации интерната. «Я хочу рисовать с детьми», — неожиданно для себя ответила Мария, выпускница художественно-театрального училища.

 pic_text3

Из тех, с кем началась для нее другая жизнь, четверо стали ее приемными детьми, остальные — студией «Дети Марии». Там дети, выросшие в казенных учреждениях, учатся рисовать, лепить, общаться, а еще заваривать чай, жарить картошку, помогать маленьким. Вообще помогать другим, а не только получать помощь. В прошлом году «Дети Марии» съездили в Беслан: провели для бывших учеников 1-й школы мастер-класс по клоунскому мастерству, а потом вместе с ними поехали развлекать детей в интернат во Владикавказе.

Катарина

Вместе с Пэтчем каждый год приезжают еще 30–40 клоунов. Большинство из них раньше надевали красные носы только на вечеринки с друзьями или не надевали вовсе. Для кого-то это — способ посмотреть Россию, как для инженера-геолога Джеффа из Канады («Вы раньше клоунничали?» — «Друзья говорят, что все время»), для кого-то — удовлетворение профессионального интереса, как для профессора фармакологии Меган из Америки. Пенсионеры, пожарник, несколько священников, много врачей. И водитель такси. Точнее, водительница.

Катарина приехала из Флоренции на собственной машине. Водителем такси был ее муж, умерший от рака шесть лет назад. Ему было 39. Умирая, он попросил Катарину сесть за руль. Катарина выучилась водить и в первый же день своей новой работы повезла в больницу тяжело больного мальчика с мамой. По дороге они подружились. Через несколько месяцев мальчик умер. Катарина решила, что будет возить детей и родителей в больницы и из них бесплатно. Она раскрасила машину в невероятные цвета, разложила в салоне мягкие игрушки. И тут случайно встретила Пэтча, который как раз приехал во Флоренцию. Естественно, они тут же нашли общий язык.

В Москве машина сломалась. Катарина решила, что должна вызвать своего механика из Флоренции. Мария пыталась ее отговорить, уверяя, что в Москве вполне можно найти качественный автосервис.

— Я была в автосервисе. Они только смотрели на мою машину и показывали пальцами, они даже не пытались ничего починить! — отвечала Катарина. — Мне нужен мой механик. Он знает мою машину. Он любит ее. Понимает. Вы же не отдадите ребенка в руки первому попавшемуся врачу? Моя машина, моя «Маргарита» — это моя жизнь. Я знаю, что я сумасшедшая.

 pic_text4

В детском отделении онкоцентра на Каширке я ассистировала Катарине — переводила смесь итальянского и английского, на которой она объяснялась с окружающими. Одетая в зеленое с оранжевым пальто с капюшоном, расшитое стрекозами, соломенную шляпу с цветами, с корзинкой, полной воздушных шариков, поролоновых цветов, наклеек и украшений, она зашла в палату, где на кровати сидела девочка в марлевой повязке и кепке с надписью «Анапа» на голове. Девочку зовут Саша, ей 10 лет. В отделении уже третий месяц. Рядом мама.

Катарина рассказала им свою историю. «Я очень застенчивая, — сказала она. — Но мне пришлось забыть про это. Мой муж умер, детей у меня нет. Мне очень нужна любовь. Поэтому я здесь».

Она надула шарики. Привязала к изголовью кровати цветы.

— Скажите что-нибудь по-итальянски, — попросила мама. — Такой красивый язык!

Катарина запела Raccontami d’amore — «Расскажи мне о любви». Она кружилась по палате, пела о любви и пускала мыльные пузыри. Саша смотрела на нее во все глаза. «Я тебя люблю», — сказала Катарина на английском и обняла девочку. Нам пора было идти в другую палату.

Минут через десять в дверях возникла Саша в повязке и кепке «Анапа». В руках у нее была плюшевая собака. Она подошла к Катарине, несколько секунд женщина и девочка молча смот­рели друг на друга, потом Катарина опустилась на колени и обняла Сашу.

— Это тебе, — прошептала девочка.

— О, ты пришла! Это невероятно! — вытирала слезы Катарина. — Я сделаю тебя своим помощником, хорошо? Мы будем вместе ездить к другим детям на моей «Маргарите».

— Я не могу, — покачала головой Саша. — Я болею.

 pic_text5

— Мы будем делать это не сейчас, — отвечала Катарина. — Я обязательно вернусь в Москву, когда ты поправишься.

В автобусе по дороге назад клоуны делились впечатлениями.

— Нет другого способа получить любовь, кроме как отдать себя, — сказала Катарина. Проехавшая в костюме Мэри Поппинс через полдюжины границ от Флоренции до Москвы за рулем такси, набитого мягкими игрушками, она произносит эти избитые до пошлости слова на редкость убедительно.

Дети и родители

В детской клинической больнице Святого Владимира на Рубцовско-Дворцовской улице оперировали Надю, приемную дочь Марии Елисеевой. Тогда она и подружилась с хирургом Антоном Шахиным. Он приходил к ней в студию, а потом устроил в больнице семинар для медперсонала, на котором среди 40 женщин был единственным мужчиной. Мария и психолог Наталья Колмановская рассказывали врачам и сес­т­рам, как скрасить пребывание детей в больнице.

Пэтча ничему учить не надо. Он идет прямо в реанимацию. Двухлетний Юра неподвижно лежит с трубками в носу, зона обзора у него ограничена частью коридорной стены напротив с плакатом «Меры ППБ» — противопожарной безопасности. Юра смотрит на нее уже вторую неделю. Никаких игрушек, книжек, ничего более яркого, чем «Меры ППБ», вокруг нет. На Пэтча, который провел у его кровати около получаса, Юра смотрел не отрываясь.

Доктор Шахин ведет нас в отделение гемодиализа. Пэтч общается через переводчика с самым «взрослым» пациентом — мальчишкой лет тринадцати. Остальные клоуны развлекают малышей.

— Скажите, а почему не видно родителей? — осторожно спрашивает хирурга Шахина клоунша Шила. Она работает педиатром в американской больнице.

— Потому что здесь не Америка, — отвечает доктор, но просит это не переводить, а перевести другое: — У нас не предусмотрено совместное нахождение родителей и ребенка в больнице.

— По закону никто не имеет права разлучать ребенка до 14 лет с родителем, — возражаю я.

 pic_text6

— По закону на трех детей положено две санитарки, — парирует доктор. — У нас нет таких возможностей. Кроме того, родители мешают процессу лечения. Они любят задавать врачам очень много вопросов, требуют объяснять каждое действие. И дети в присутствии родителей хуже себя ведут, персоналу труднее с ними справляться…

Одним фактом своего появления в больничных стенах эти разодетые в немыслимые наряды, играющие на гармошках и дудках, а главное — улыбающиеся люди  доказывают их обитателям, что чудеса случаются

— Но детям же в присутствии родителей, наверное, лучше!

— Да поймите, у нас родители могут приходить днем даже в реанимацию. Только на ночь оставаться не могут. В других больницах и этого нет. Я-то еще человек относительно передовой и гуманный. Но кто будет за родителями полы мыть? Народ ведь наглый пошел.

В палату привозят еще одну кровать. На ней бьется в отчаянном плаче мальчик лет семи. Педиатр Шила долго пробует его успокоить, потом спрашивает проходящую мимо медсестру:

— Им дают обезболивающее?

Медсестра объясняет, что мальчику только что сделали мини-операцию — установили катетер, отходит наркоз, поэтому обезболивающее пока не поможет.

— А вообще у него рак, — вдруг добавляет она. — Неоперабельный. Без шансов.

Доктор Пэтч спрашивает хирурга Шахина, сколько стоит приставка «Геймбой». Это будет подарок самому «взрослому» пациенту.

Дети без родителей

Автобус с клоунами едет в интернат № 80 на Лосиноостровской — для детей с задержками в развитии. Мария объясняет гостям, что означает эта формулировка:

— Вы видели Жанну, которая клоунничала с нами вчера? Это моя приемная дочь. Я забрала ее из такого же интерната с диагнозом «олигофрения». Знаете, как он ставится? Ребенок-сирота попадает сначала в дом ребенка, откуда его переводят в детский дом или интернат. При этом он проходит комиссию. Если не сможет назвать свое имя, ему ставят диагноз «умственная отсталость». А многие действительно не могут назвать свое имя — потому что персонал обращается к ним только по фамилиям. И попадают в интернаты для детей с задержкой в развитии. Ни в один вуз с таким аттестатом их не примут, в лучшем случае в какое-нибудь швейное ПТУ, тогда потом — завод, комната в общежитии. В худшем случае в 18 лет они переезжают в дом престарелых или специализированный интернат для взрослых, откуда уже не выйдешь.

В интернате толпа детей бросается клоунам в объятия: они здесь не первый раз, да и в студию к «Детям Марии» ездит много ребят отсюда.

— Ты новенькая! — строго глядя на мой ярко-зеленый парик и красный нос, одолженные Джеффом, говорит рыжая девчушка лет девяти-десяти. — Как тебя зовут?

 pic_text7

Мы представляемся друг другу. Настя ведет меня решать примеры. Примостившись на полу в коридоре, мы складываем и вычитаем двузначные числа — без ошибок. Умножение в здешнем четвертом классе еще не проходили. Четыре класса средней школы — это чаще всего и есть вся учебная программа подобных учреждений.

Я решаю усложнить задачу: пишу пример с сотнями.

— Нет, я так не умею, — задумывается Настя. — Можешь объяснить?

Я объясняю. Через 10 минут Настя без ошибок решает новые примеры. Если у нее задержки в развитии, то всех моих одноклассников в обычной средней школе следовало бы поместить сюда же.

— Когда ты придешь опять? — спрашивает Настя.

При переводе из дома-ребенка в интернат или детдом ребенок-сирота проходит комиссию. Если он не может назвать свое имя, ему ставят диагноз «умственная отсталость»

На следующий день еще один такой же интернат — № 4. В программе обед с воспитанниками (его оплатили клоуны, поэтому в меню бананы и виноград). На двери столовой под яркой вывеской «Хорошие новости» объявление: «Всем воспитанникам, имеющим паспорт, срочно сдать его в соцотдел». Хорошие новости этим исчерпываются. Отведенное нам на общение с детьми время быстро заканчивается. Воспитатели выводят детей прощаться в коридор.

— Я знаю, это мама Марии! — девочка на руках у Катарины восторженно тычет в нее пальцем.

Я перевожу. Катарина плачет.

Сергиев Посад

Знаменитый детский дом для слепоглухонемых — единственное подобное учреждение в России. Передовое. Пэтч здесь не первый раз. В автобусе он проводит инструктаж:

— Дети, которых вы там встретите, особенные. Вам может показаться, что они никак на вас не реагируют. Это не так. Возможно, вам просто понадобится больше времени, больше терпения и больше любви. Не ждите ответной реакции, но будьте уверены — они вас понимают.

 pic_text8

Мы заходим в большой зал, полный детей и взрослых (многие воспитанники остаются здесь жить и после 18 лет). Я снимаю свой зеленый парик — здесь он вряд ли привлечет чье-то внимание. В тот же момент кто-то сзади закрывает мне глаза ладонями. Гадать бессмысленно, я оборачиваюсь: передо мной стоит слепой мальчик, на вид лет пятнадцати. Он смеется. Трогает мои волосы, проводит рукой по плечам, доходит до золотого браслета на запястье: «Что это? Тебе подарил друг? Он хороший?» Я достаю новогоднюю игрушку — бумажную дудку с длинным языком с бахромой — и дую ему в ухо. Он опять смеется, берет дудку у меня из рук, прижимает палец к губам: «Тихо!» — оборачивается и, когда ближайший к нему клоун — это Джефф — оказывается совсем рядом, дует изо всех сил прямо ему в лицо. Джефф вскрикивает в притворном ужасе, валится на пол и увлекает за собой мальчика.

Я оглядываюсь. Вокруг — немое кино: много действия и мало звуков. Лопаются мыльные пузыри, летают воздушные шарики, разно­цветные клоуны сидят, прижавшись к изогнутым в странных позах детским фигуркам и ведут только им одним слышный диалог: ощупывают, обнюхивают, проникаются друг другом. В углу на скамейке Меган, профессор фармакологии из Америки, и слепой и глухой мальчик лет десяти, обнявшись, уткнулись друг в друга носами и замерли. Так и сидели минут сорок, просто дыша друг другом, возвращая жизни ее единственный смысл — встречи человека с человеком.

Фото: Михаил Галустов для «РР»