Секрет долголетия

Случаи
Москва, 29.01.2009
«Русский репортер» №3 (82)

УЛюськи были пугающе большие глаза, черные и чуть раскосые, унаследованные от казахских предков. А еще — чуть выпирающие скулы, влажные, слегка припухлые губы, подобранная фигурка и кошачья походка. Вышеперечисленное притягивало к ней взгляды мужчин. Когда она пришла наниматься на работу в казино, директор сразу посмотрел на ее пальцы, длиннющие и крепкие, затем задал специальные задачки на память и на устный счет. Со зрительной памятью у Люськи все было в порядке, а считала она, как Архимед. Девушка чувствовала карты. Нещадно тренируясь, она добилась того, что ее замесы, раздача и выкладка превращали клиентов в кроликов, стекленеющих перед глазами удава.

В шестнадцать лет она ушла из дома от матери-портнихи, в восемнадцать бросила мужа, мелкого бандюгана, и решила зажить самостоятельно. Денег от казино хватало, чтобы снимать квартиру и платить за учебу на факультете журналистики. Люська хотела приличной жизни, в которой мечтала сделать что-то стоящее.

Директор, менеджер зала, коллеги-крупье оценили ее — Люська редко сливала игру за игрой, что случается, когда клиентам удается пересидеть банкующего. Она всегда подменяла уставших, была выдержанна и корректна и не страдала от суеверий, как большинство находящихся в игорном доме людей: не слюнила пальцы, не ходила с грязными руками, дабы задержать, не смыть удачу, не выстукивала ногтем на фишке секретное число. Холодно, но с интересом оглядывала она игроков, срезала колоду длинным мизинцем, размазывала солнышком по сукну так, что карты текли рекой из ладони. Исполняла замес, вливая колоду в колоду со звуком, рождавшим на лбу у игроков первую испарину, и начинала сдачу стремительным пробросом. Карты, как бумажные самолетики, планировали по дуге на стол и, проплыв по сукну, вальяжно швартовались у рук клиента. Затем следовал щелчок — она припечатывала колоду банкирской картой. Над столом зависало ощущаемое каждым нервом электрическое поле — у Люськи даже начинало покалывать подушечки пальцев. На мгновение время застывало, она любила этот момент: казалось, что окунаешься в какую-то зловещую вечность.

Игроки поднимали напряженные глаза и начинали тянуть сдачу. Кто-то смотрел по одной, будто гадал на ромашке, некоторые поднимали сразу все четыре, стискивая при этом прямоугольные лепестки так, что пальцы белели от напряжения. А ее уже распирал азарт. Игроки — такие же люди, только они играют на деньги, а ты на фишки, на казино. Так говорила она себе, но, словив уже необходимый кураж, рвалась начать, игра захватывала ее — она и приходила сюда ради нее, только вряд ли это осознавала.

За ней пытались ухаживать, пьяные негодяи грубо приставали, хватая ее за попу, обещали деньги и вечное счастье, но она никогда не вступала в связь с клиентами, и не потому, что нельзя по уставу — она предпочитала играть с ними, как котенок с придушенной мышкой. Она заверяла себя, что никого не боится: ни вора в законе Маныча, ни тупорылого Летчика, ни вечно пьяного грубияна Прокурора, падающего бревном в служебную машину, что дожидалась его всю ночь у дверей. Одного человека она выделяла в заведении — Старика. Он был высокий и сухой и еще очень крепкий для своих восьмидесяти. Когда-то он слыл знаменитым капитаном во Владивостоке. Завистливые береговые чиновники подставили его, Старик из гордости не стал откупаться и отсидел в балахонской тюрьме десять лет — от звонка до звонка.

Освободившись, он осел здесь, женился на вдовой, похоронил ее и доживал, зарабатывая на жизнь игрой на гитаре. Он пел баллады и песни собственного сочинения. Найди его правильный продюсер, Старик покорил бы всю страну с ее столицей, но он отказывался выступать даже в доме культуры и клубах, сохраняя верность казино. Он выступал в два приема — в начале и в конце вечера. Пел Старик о предательствах и изменах, о недостижимой любви, о страсти, заставляющей терять голову и совершать необдуманные поступки, о прекрасных глазах оскорбленной женщины, сверкнувших, как лезвие. Его песни отвлекали игроков — они начинали слушать, грустнели, а их руки совершали ошибку за ошибкой. Ребята с телевидения даже сняли его концерт, а один поклонник записал четыре больших диска, но пустить их в продажу Старик не позволил.

Люська случайно словила его взгляд, внимательно следящий за сдачей, и еле заметную улыбку потом, когда она виртуозно выиграла тяжелую и, казалось, проигрышную игру.

Похоже, он тоже жил в пространстве, сжавшемся до кучки карт, но скудный заработок не позволял ему сесть за стол.

Он пел, а она усилием воли приказывала себе не отвлекаться. Слушала его только в те удачные моменты, когда менеджер заменял ее другим крупье, давая передохнуть. Затаив дыхание, следила она за неспешным рассказом под гитару, в его историях не было фальши.

Домой он уходил последним, Люська часто провожала его: они жили в соседних домах. Старик приглашал зайти, кипятил мягкую воду из родника и заливал ее в стеклянный чайник с крышкой, на дне которого лежали два серых шарика. Чай назывался «Секрет долголетия». Оставшиеся в живых верные друзья присылали чай, купленный напрямую у китайцев. От кипятка шарики раскрывались в виде цветочного бутона с распустившимися верхними листочками. За две минуты, отмерянные по песочным часам, напиток набирал прозрачный изумрудный цвет. Вкус его был невероятно насыщенным и свежим — в голове прояснялось, и спать уже не хотелось. Старик рассказывал о походах в Арктику и Антарктику.

В свободное время днем — а спал он мало — Старик мастерил копии парусников. Их в квартире было семнадцать, восемнадцатый еще не «сошел со стапелей». Он сам добывал чертежи, отливал малюсенькие пушечки, вил лилипутские канаты, кроил паруса. Люська смот­рела на корабли с тем же восхищением, с каким слушала его пение.

Ему было приятно ее обожание, иногда она ловила совсем не старческие взгляды, но Старик был сама галантность. Он всячески уговаривал ее бросить казино.

— Игра затянет, это воронка, из которой выплыть практически невозможно. Она съедает людей, старит сердца.

— Ведь вы сами игрок, я знаю.

— Скорее был им всю жизнь.

— То-то в ваши восемьдесят больше шестидесяти никто вам не даст.

— Я, видишь, какой чай пью, — отшучивался он, — знаю секрет долголетия.

Во второе воскресенье сентября к полуночи пришла крупная игра. Летчик проигрался в пух и вдруг вскочил и, грязно матеря Люську, обвинил ее в мошенничестве. Охранники проморгали — он выхватил нож и принялся махать им перед ее глазами. Люська обозвала его ублюдком. Глаза проигравшего налились кровью, он уже ничего не соображал. Неизвестно как между ними возник Старик. Нож Летчика вошел в его грудь, как в масло.

На похоронах директор казино передал Люське ключ от завещанной ей квартиры. Старик заранее оформил документы у нотариуса. Она вошла на кухню, хотела заварить чай, но нигде его не нашла. Тогда, положив локти на стол, она стала смотреть на чайный клипер «Катти Сарк», чьи стремительные обводы нельзя было спутать ни с одним из парусников мира. Вдруг она услышала голос Старика, а затем и сам он, маленький, соразмерный модели, вышел с гитарой из дверей кубрика. Он сел на малюсенькую пороховую бочку и запел балладу о доле моряка и о его любимой, оставшейся на пирсе. Затем исполнил несколько веселых песенок о боцмане-раззяве и под конец: «В бой идем, не умрем, ни за что не умрем» — про оборону Порт-Артура. Потом поднялся, взял левой рукой гитару за гриф, поклонился ей и скрылся в дверях с маленькими цветными стеклышками, которые он не гнушался подбирать на городских помойках. В осиротевшей квартире она поклялась, что передаст флотилию в Балахонский музей, оставит себе только чайный клипер, а диски отвезет в Москву.

Фото: Алексей Майшев для «РР»; иллюстрация: Варвара Аляй-Акатьева

У партнеров

    «Русский репортер»
    №3 (82) 29 января 2009
    Убийство адвоката
    Содержание:
    Судьба поколения

    От редакции

    Фотография
    Вехи
    Без рубрики
    Путешествие
    Фотополигон
    Реклама