Люди вымрут, как динозавры

Евгений Гусятинский
25 февраля 2010, 00:00

В этом году жюри юбилейного, 60- го Берлинского международного кинофестиваля возглавлял режиссер Вернер Херцог, один из главных эксцентриков ХХ и XXI веков. Его актеры не просто играли безумие, но на съемках действительно сходили с ума. А сам Херцог однажды съел ботинок, проиграв пари американскому документалисту Эролу Моррису, который первым снял фильм про кладбище домашних животных. А еще раньше он прошел пешком 500 км из Мюнхена в Париж, чтобы поддержать Лотту Эйснер — историка кино, которая одной из первых заговорила о немецкой «новой волне»

Вы как-то сказали, что фестивали переоценены и в них нет смысла. А что вы думаете про фильмы?

Переоценено и то и другое. Кинофестивалей слишком много: то ли три, то ли четыре тысячи в год. А действительно хороших картин за год появляется всего ничего. Поэтому я считаю, что для нашего общего душевного здоровья было бы правильно иметь четыре или пять фестивалей, и все.

Сейчас под Берлинале выделили почти 40 кинотеатров, а 42 года назад, когда я впервые оказался тут со своим дебютом «Знаки жизни», фестиваль был очень герметичный: достать билет было невозможно, люди толпились на улицах с одной целью — увидеть американских звезд и взять у них автограф. Я тогда сказал, что фестиваль должен стать более открытым. Арендовал на свои деньги кинотеатр в пригороде Кельна, договорился с режиссерами, чьи фильмы участвовали в конкурсе, — и бесплатно их там показывал.

Вам, наверное, тяжело сейчас смотреть кино?

Тут в Берлине я каждый день надеюсь, что увижу шедевр, который останется в веках, но знаю, что такое чудо случается раз в двадцать лет. Именно поэтому в повседневной жизни я смотрю не больше трех-четырех картин в год. До одиннадцати лет я вообще не видел ни одного фильма и даже не знал, что кино существует. Узнал лишь тогда, когда в нашу маленькую школу в горах привезли кинопроектор. А с оперой у меня отношения еще более радикальные: я иногда ставлю оперные спектакли, но сам еще ни разу не был в опере, никогда ее не смотрел.

Если вы видите в чужом фильме провалы, у вас не возникает мысли: «Я мог бы сделать лучше?»

Так я отношусь только к собственным картинам. Для меня они как дети, у которых не может не быть дефектов. Иногда думаю про свои фильмы: «Господи, я мог бы сделать это в сто раз лучше!» Но потом привыкаю к ним и начинаю любить именно за их дефекты, потому что это я их такими создал — хромыми, косыми и т. д. 

Вы думали когда-нибудь, что вам удастся снять почти 60 фильмов? Вы как-то рассчитывали свой путь в кино или все происходило спонтанно?

У меня никогда не было карьеры. Жизнь — да! Но я знаю многих режиссеров, которые, едва закончив новый фильм, тут же спешат узнать, какая книга стала сейчас бестселлером, чтобы, даже не читая ее, успеть купить на нее права и экранизировать. Я, наоборот, каждый раз спотыкаюсь о свои фильмы: это какие-то препятствия, которые мне нужно преодолеть.

Меня все время одолевают армии идей. В прошлом году я снял три картины, а мог бы снять четырнадцать, если бы умел работать быстрее и быстро находить деньги. И у меня все время есть это ощущение: «Что я делаю здесь, если у меня восемь или девять нереализованных проектов, которые не дают мне спать!» Они будят меня среди ночи — как грабители, которые проникают в дом.

В смысле — это такие фантомы, которые вас преследуют?

Да нет. Как-то я проснулся в три часа утра от непонятного шума, пришел на кухню и увидел там пять, шесть или семь незнакомых людей, непонятно как туда попавших — то ли через трубы, то ли через окна. Настоящее нашествие.

И что вы сделали?

Достал из холодильника виски и выпил.

Где для вас проходит грань между нормой и безумием? Существует ли она вообще? Почти все ваши герои — или безумцы, или одержимые…

Я не считаю своих героев сумасшедшими. Взять даже Фицкарральдо (герой одноименного фильма Херцога меломан Брайан Фицджеральд, одержимый идеей поставить настоящую оперу в своем родном городке Икитосе. — «РР»), перенести корабль через гору и привезти оперу в дикие джунгли — для меня это один из тех абсолютно естественных поступков, который каждый из нас должен совершить хотя бы раз в жизни.

На протяжении многих лет вашим любимым актером был Клаус Кински. Сейчас такие актеры есть? Что было в нем главное: лицо, харизма, готовность идти на риск?

Лицо и внешность — не то, что создает актера и управляет им. Так происходит только в голливудском кино: например, это получилось с Ди Каприо или Брэдом Питтом, хотя они хорошие актеры. Лицо Кински не так важно в сравнении с его энергией, силой присутствия на экране и способностью преодолевать себя. В этом смысле лучшим актером, с которым я работал, был Бруно С. (Бруно Шлейнштайн, культовый художник-самоучка, выросший в сумасшедшем доме, сыграл у Херцога в фильмах «Каждый за себя, а Бог против всех» и «Строшек». — «РР».)

Еще я обожаю снимать животных. Всегда стараюсь найти для них какую-нибудь важную роль. Вот, например, населил разрушенный Новый Орлеан игуанами, которых не было в сценарии (речь о фильме «Плохой лейтенант». — «РР»). Животные смотрятся на экране лучше людей.

Почти всегда вы снимаете в экстремальных условиях, в местах, не приспособленных для жизни. В эпоху глобализации такие
места найти все сложнее?

Это не обязательно дикая природа, это может быть и разрушенный город. Я просто люблю снимать в реальном мире — студии и декорации не для меня. Но чем больше я удаляюсь от современной цивилизации, тем больше понимаю, что Вселенной и природе на нас наплевать. Человек не самое совершенное, не самое выносливое и не самое приспособленное для жизни существо. Есть особи более адаптированные и лучше владеющие навыками выживания. Например, улитки. А люди рано или поздно вымрут, как динозавры. Мы ведь даже дня без электричества прожить не можем. Вырубите его на неделю — и все сперва остановится, а потом превратится в хаос. 

Съемки лучших ваших фильмов были сопряжены со смертями. Можете вспомнить самые экстремальные моменты?

Ну да (равнодушно). Но вспомнить мне нечего. На съемках картины «Фата-моргана» я и мой оператор страшно заболели в Африке, чуть не умерли там, а потом еще попали за решетку. В этой ситуации я больше всего беспокоился о том, как сохранить отснятый материал. Я никогда ничего не боялся, но в этом нет ничего особенного. Никакого мужества или чего-то подобного.

Вообще я не люблю оглядываться назад. Мне тут на фестивале нужно было представить свой первый фильм «Знаки жизни», 1967 года. Я посмотрел на свои фотографии того времени и вспомнил, что выглядел тогда как школьник. Это была моя большая проблема: на съемках я был младше всех, был самым молодым в своем поколении.

Вы теперь живете в Лос-Андже­лесе. Вам комфортно там?

Я оказался в Америке только потому, что там живет моя жена. Она, кстати, русская, родом из Сибири, из Екатеринбурга. Ей пришлось стать гражданкой Америки, так как у нее все еще был паспорт СССР — страны, которой больше нет. С этим паспортом нельзя было путешествовать. А Сибирь, к слову, потрясающее место — попадись мне хорошая история, я завтра же отправился бы туда снимать кино.

А вы не думали вернуться жить в Германию?

Такие разговоры были, но моя жена не хочет быть гражданкой Германии. И я тоже не хочу. Хватит и одного немца в нашей русской семье (смеется). Если бы мы поженились сразу, то она со своим советским паспортом автоматически стала бы подданной Германии. Но чтобы этого не произошло, мы дождались, пока она получит американский паспорт, и поженились буквально через два дня. Общаемся мы по-английски: этот язык, чужой и ей, и мне, стал нейтральной территорией, на которой мы сосуществуем. Может, поэтому мы никогда и не ругаемся.

Вы чувствуете себя в Америке как дома?

Я никогда не стану американцем, потому что у меня слишком сильные баварские корни. Вот Роланд Эммерих или Вольфганг Петерсен еще в юности мечтали работать в Голливуде, снимать большое коммерческое кино — ради этого им пришлось отказаться от своей культуры. Потому что нельзя быть одной ногой здесь, а другой в Голливуде: там нужно быть своим на сто процентов. Они реально этого хотели и добились своего, с чем я их и поздравляю. Всегда приятно видеть людей, которым удалось воплотить свои мечты. Но это не мой случай, потому что я никогда не покидал пределы своей культуры, снимаю ли я в Африке, в Антарк­тике или в Таиланде.

Вы родились в конце Второй мировой. Когда вы впервые услышали о холокосте, это как-то повлияло на вас?

Для нашего поколения это был базовый консенсус: мы все понимали, что с Германией случилось что-то тотально неправильное, что это была эпоха неописуемого варварства, аналогов которому в мировой истории нет. И мы хотели вступить с этим прошлым в открытый конфликт, противопоставить себя ему.

Что вы думаете о голливудских фильмах про холокост?

Не видел ни одного. Даже «Список Шиндлера». Так же, как не видел «Унесенных ветром», «Титаник» и все остальное.

Напрямую о Второй мировой войне вы никогда не снимали…

Мы хотели делать фильмы, которые продолжали бы совсем другую немецкую традицию — ту, что создали наши великие философы, писатели, композиторы, математики. Лотта Эйснер, покинувшая Германию сразу же после того, как Гитлер пришел к власти, была первой, кто разглядел наше поколение. Она написала об этом Фрицу Лангу, который тогда уже был в Голливуде, но тот ответил: «Этого не может быть. В Германии никогда больше не будет достойного кино!» А она в ответ отправила ему мои «Знаки жизни» — это, собственно, и стало отправной точкой моего дальнейшего пути.

Фото: Armando Gallo/Retna Ltd./Corbis/Fotosa.ru