Заповедник

Пять процентов территории России занимают заповедники — не так уж и мало. В заповедниках встречаются два вида людей: лесники и браконьеры. И много видов зверей, которые вот-вот будут стерты с лица земли

Фото: предоставлена заповедником «Саяно-Шушенский»

Экспедиция стартовала под дождем, но хорошей погоды никто и не ждал. Сквозь туман цепочка людей зашагала от трассы к перевалу по тундре — красно-коричневому ковру из лишайников, сухих трав и стелющихся у земли кустов. Дюжина крепких мужчин в камуфляже, лишь лидер отряда и замыкающий — в плащах с эмблемой Русского географического общества. У одних за спинами карабины, другие шагают налегке — все рюкзаки навьючены на трех лошадок.

Они вышли в горы заказника «Позарым» в Хакасии, неподалеку от границы с Тувой, чтобы собрать все следы пребывания там исчезающих хищников — ирбиса, манула и рыси. По заказнику проходит коридор миграции диких кошек между Саяно-Шушенским и Хакасским заповедниками. У них почти нет шанса выжить за пределами охраняемых территорий, поэтому ученым необходимо знать, откуда приходят и куда уходят кошки.

Фигурки участников экспедиции в «Позарым» становятся все меньше, и мы рассаживаемся по джипам — до темноты надо проехать через всю Туву и успеть сесть на корабль. Наша экспедиция тоже будет изучать диких кошек, только в самом Саяно-Шушенском заповеднике.

Джентльмены с «Амыла»

Я мечтал отправиться в экспедицию лет с семи — тогда мне впервые попалась книга Жюля Верна. Книга начиналась с заседания Королевского географического общества, на котором было решено отправить ученых джентльменов через всю Африку на воздушном шаре. Потом были другие книги, все более убеждавшие меня в том, что для джентльмена нет лучшего занятия, чем экспедиция.

И вот намечтал — мне позвонили из Русского географического общества и пригласили поучаствовать в экспедиции «Дикие кошки Южной Сибири». РГО, между прочим, старейшая общественная организация России, основанная в 1845 году.

Мы мчимся из Хакасии в Туву, подпрыгивая на ухабах и врезаясь макушками в потолок джипа. Ненадолго останавливаемся на высоте больше двух километров — на границе, отмеченной воткнутыми в каменистую землю палками с развевающимися на ледяном ветру цветными тряпочками для ублажения духов. Успеваем взглянуть с высоты на неземные лесотундры и выпить водки под дождем — в окружении сибирской природы она требуется организму несколько раз в день и почти не пьянит.

Уже темнеет, когда мы наконец подъезжаем к бухте, в которой стоит на якоре «Амыл». Бывшему минному тральщику предстоит стать нашим домом на ближайшие пять дней. Нам помогают взобраться на борт по узкому деревянному мостику люди в тельняшках с загорелыми и обветренными лицами, которых я поначалу принимаю за матросов. Они не советуют разгуливать по судну в темноте и объясняют, где что находится, теми самыми словами из любимых книжек детства — кубрик, камбуз, кают-компания, гальюн…

В кают-компании уже накрыт стол, мы рассаживаемся, разливаем водку и знакомимся. Морские волки оказались, скорее, таежными — это сотрудники заповедника. Как я узнал впоследствии, каждый из встречавших нас джентльменов обладал базовыми навыками, необходимыми здесь научному работнику: метко стрелять, читать следы, выживать в тайге, мастерски управляться с моторной лодкой и снегоходом, уметь добыть и освежевать дикого кабана и мирно разойтись с медведем, ставить и находить ловушки, выслеживать дичь и браконьеров.

Один настоящий морской волк тут все же есть — Арнольдыч, капитан «Амыла». Он откладывает гитару, чтобы сделать передышку между песнями Высоцкого и Визбора (они здесь как нельзя более кстати), и рассказывает, как служил на авианосном крейсере «двадцать лет верой и правдой царю и отечеству».

Предводитель нашей экспедиции, директор Саяно-Шушенского заповедника Геннадий Киселев тоже похож на старого служаку, «слугу царю, отца солдатам», верно исполняющего свой долг там, куда пошлет империя. Он работал в Кроноцком заповеднике на Камчатке, десять лет был директором Хакасского заповедника, но так и не начал вести себя как принято у важных начальников: он — единственный, кто спал на полу в каюте из-за нехватки мест, он вставал первым и ложился последним, а когда моя коллега уронила фотоаппарат за борт (за нас, городских, опасались не зря), не раздумывая кинулся в холодную воду отлавливать его.

Глубокой ночью наш корабль причаливает у кордона «Шугур», самого южного КПП заповедника. Несколько изб в ущелье. Нас встречают сонный лесник и собака. Здесь мы проведем ночь, а потом поплывем дальше — 300 километров по Енисею, почти до самой Саяно-Шушенской ГЭС.

По Енисею

Второй день нашей экспедиции. Мы плывем по лабиринту между скал Западного Саяна, напоминающих норвежские фьорды. Иногда высаживаемся, чтобы пофотоохотиться на козерогов, взобраться на гору или поговорить с исследователями манула — почти невидимого дикого кота, принципиально не оставляющего следов.

Слева от нас 400 тысяч гектаров непроходимых лесов и гор — ни селений, ни дорог, ни мобильной связи, ни людей. Заповедник создали в конце 70-х, чтобы проследить, как повлияет на экосистему подъем уровня воды и уменьшить вред от создания самой большой в стране ГЭС (пирамиды Гизы рядом с ней кажутся игрушечными) и водохранилища, которое здесь все называют просто Енисеем. Справа охранная зона, охотхозяйства. Сюда не запрещен вход и простым смертным. Под нами сто метров глубины до русла, а в районе плотины — больше двухсот. Наверху тишь да гладь, а по дну идет мощное течение.

Операторы-телевизионщики, мучаясь с похмелья (надо заметить, это обычнейшее состояние операторов), пытаются поймать рыбешку на выданные им удочки, а лесники уже выловили по щуке.

— В 90-е рыбалка была сногсшибательная! Лесники на моторных лодках ставили десятки сетей. Такую сеть вручную затащить на лодку невозможно, ее концы двумя лодками на берег дотаскивают, потом трактором цепляют и вытаскивают на берег. Вдвоем за день можно было пару тонн рыбы наловить, — вспоминает Тимур Мухамеддиев, веселый и разговорчивый специалист по экотуризму и зверям, «которые ниже колена», — от мыши до барсука. Особой его любовью пользуется зверек под названием пищуха, которого Тимур считает прототипом Чебурашки и о котором он защитил диссертацию. Тимур впервые попал в заповедник еще в 82-м году, знает всех старожилов, все истории и легенды.

— Разве Енисей не часть заповедника?

— Енисей не заповедник, а дорога общего пользования. Традиционные виды природопользования здесь разрешены, в том числе и рыбалка. Мы на «Амыле» даже проводим рыбацкие туры по водохранилищу. Рыба, правда, уже не та. Исчезли рыбы, которым нужна чистая проточная вода, богатая кислородом, и те, которые откладывают икру на дно. Из Енисея ушли таймень, хариус, ленок, стерлядь, сиг. В выигрыше оказались сорные виды — щука, окунь, лещ. Столько их развелось — вода от них кипит, просто компот какой-то.

Конечно, началась эпизоотия — массовое заболевание, как эпидемия у людей. Такие заболевания всегда сопровождают перенаселение. Тот же лещ, которого девать некуда было, собак им кормили, — он постоянно на мелководье. А на мелководье вода прогревается — значит, там очень быстро развиваются всякие моллюски, переносящие финок лентеца. Это глист до 13 метров длиной. Многие жители прибрежных районов подхватили себе тогда таких «квартирантов». Кстати, «квартиранты», обитающие в кишечнике у рыбы, для человека не опасны. Опасны глисты, которые живут в мышцах. И вот эти зараженные лещи повсюду на поверхности плавали — кто боком, кто кверху брюхом. Вскоре появилось очень много коршунов и других хищных  птиц, которые специализируются на дохлой рыбе. От эпизоотии и хищников начался резкий спад численности рыбы, а сейчас наступил период стабилизации.

— Быстро вода поднималась?

— Когда с 82-го по 85-й год набирали в водохранилище воду, были дни, когда за сутки на два метра подбрасывали уровень воды. В те годы мимо все время что-нибудь проплывало. То лодка, то корова, то утопленник — их много было… Когда заполнили водохранилище, уровень воды сильно колебался еще лет десять. Один раз, уже в начале 90-х, мы плыли, видим — вороны крутятся и медведь ходит по берегу. Подплываем, а там утопленничек, тувинец, по пояс голый, раздуло его так, что джинсы лопаются. Мы его за веревочку привязали и до кордона потихоньку дошли с ним. Мы по рации сообщили все, а нам говорят: «Привяжите его там где-нибудь, пусть плавает, завтра милиция приедет». Но милиция не приехала. Мы его к высохшему дереву, стоящему в воде, привязали, и каждый день приплывали повыше перевязывать: вода быстро поднималась. А через четыре дня его штормом оторвало и унесло. Мы через неделю увидели, что медведи его
все-таки вытащили на берег и начали есть. Но мы уже поняли, что никто за ним не приедет, оттащили его на середину водохранилища и поплыли дальше.

Мы оставляем неаппетитные темы — подан сигнал к обеду. Кок Дима оказался настоящим художником кулинарии, чуть ли не каждый его выход сопровождается аплодисментами и восхищенными возгласами. На этот раз он приготовил вкуснейшие щучьи котлеты из свежепойманных рыбин.

За обедом Тимур рассказывает о жизни и приключениях легендарных лесников.

— Вот хоть Пареблямба, его называли еще лоцманом большого порога — был тут порог на Енисее, до того как воду в водохранилище начали набирать. Он проводил через порог лодки, катера, плоты с туристами, а когда порог затопило, остался работать лесником. Каждый лесник должен вести дневник обо всем, что он наблюдал. У Пареблямбы в дневнике много мест, которые без слез читать невозможно, обхохочешься. Помню запись: «В течение дня наблюдал козерогов. Не видел ни одного».

Каждый день утром он выходил, смотрел в бинокль — искал, куда вороны слетаются. Это волки задавили, значит, кого-то. Он шел без оружия, принципиально, и собирал остатки волчьей трапезы. Это нормально, волки кровь спустили, животное чистое, его можно самому есть и собак накормить.

— Почему его звали Пареблямба?

— Это слово-паразит, он его все время повторял: «Сижу я, пареблямба, на Больших Урах, летит, пареблямба, вертолет. Выходит Чадов и с ним еще две штуки, пареблямба, художницы приехали. А моя личная жена Полина Алексеевна мне давно говорит: если вы, товарищ Сухомятов, будете так долго в тайге пропадать, я с вами разведусь».

У него два сына выросли и тоже с ним мотались в тайге почти все время. Один одноглазый, ему в детстве бык выколол глаз рогом, и он всю жизнь эту историю всем рассказывал. А Пареблямба до 60 лет проработал в заповеднике, потом его уволили, на пенсию вышел. И вскоре умер от тоски — без Енисея жизни вообще не представлял.

Или Витя Шадрин — всю жизнь проработал штатным охотником-промысловиком. Постоянно в тайге, дома находился в году от силы два месяца. А когда вернулся в цивилизацию, два дня прожил у телевизора и помер.

Хозяин тайги

День третий. Мы с Тимуром стоим у борта и смотрим на проплывающие мимо горы. Куцые лишайники на скалах сменились густым лесом.

— На языке тувинцев тайга — это гора. Все названия горных хребтов в Туве заканчиваются словом «тайга». А для географов тайга — очень густой лес с преобладанием хвойных деревьев, — дает справку Тимур.

Похоже, для Тимура тайга — это дом. Лесники, даже если это ученые лесники, — особенные люди, способные подолгу жить в тайге весной и осенью, когда Енисей не проехать ни на снегоходной технике, ни на моторке и люди на кордонах теряют связь с «большой землей».

— Он медведя в берлогу провожал, из берло­­ги встречал, все лето за ним ходил, чуть ли не жил с ним. И Новый год вместе в берлоге праздновали

— Свой первый год в заповеднике я проработал на кордоне в 24 километрах от Енисея, — вспоминает Тимур. — Туда только вертолет раз в полгода летал. Каждый рейс вертолета я заказывал продукты на всю зарплату, а потом полгода ни на что не тратился. Накопил денег, в первый отпуск поехал — купил себе фотоснайпер, оделся, да еще хватило денег, чтоб на родину, в Узбекистан, слетать и месяц там прожить.

— А чего в тайге не хватало?

— Один раз, помню, больше всего хотелось булочек сдобных, — Тимур понимает мои слова как вопрос про еду. — Еще помню, как-то выходим с другом после месячного захода в тайгу, он говорит: «Блин, хочу бананов». А я ему: «Тебя на экзотику тянет, а мне бы простоквашки». А он: «Какая разница, если ни то ни другое не осуществимо».

— Каков рацион инспектора?

— Зависит от толщины кошелька. В советское время у наших лесников была зарплата 102 рубля, а самая дешевая тушенка стоила 98 копеек. Что с такой зарплатой лесник мог себе позволить? Но есть лес и река — а значит, можно добыть мясо, рыбу, дары леса. Мы в тайгу бегаем как в магазин. А не пошел — значит, будешь одну картошку есть, если ты ее, конечно, вырастил. Тут все надо добывать своими ногами и своим горбом.

Я с некоторым стыдом вспоминаю феерический салат из ананасов, сыра и чеснока, которым нас среди прочего кормил сегодня кок Дима. Тимур тем временем рассказывает, как он гонялся за кабаном, а потом кабан гонялся за ним. С кабанов разговор переходит на медведей.

— Правда, что медведи мед любят?

— Наверняка любят, но где ж его возьмешь? Иногда пасеки разоряют — от них запах сильный. А вообще наши медведи в основном травой питаются. Я три часа наблюдал за одним большим старым медведем. Он, как корова, все это время ходил и жрал траву, вообще не поднимал голову.

— А бывало, что медведи избу разоряли?

— Жилую — нет, а охотничьи лабазы и переходные избушки — сплошь и рядом. Все зависит от того, как ведет себя человек. Если человек — свинья, то медведи не только избу разорят, они и его там сожрут. В естественных условиях медведь никогда не подойдет к человеку или к его жилью. Но был период, когда стало очень много медведей, началась бескормица, и они все избы охотничьи разбомбили. Приходишь на избу — крыша продавлена, печка переломана, все продукты съедены.

— Они что, консервы могут открывать?

— Конечно! Когда медведи привыкают к тому, что с запахом пищи соседствует запах жести, они идут именно на запах жести, ищут банки. А начинается все с того, что люди необожженные банки оставляют рядом с избой. Тушенку съели — и за борт, сгущенку — и за борт. Пустые банки нужно обжигать в печке или в костре, чтобы запаха пищи не было. Пища, которая издает резкий запах, привлекает любого зверя. Если медведи постоянно ходят по туристическим стоянкам, они привыкают и к присутствию человека, и к тому, что человек — это источник пищи. У них смещается поведение. У нас в 2009 году был международный семинар по взаимоотношениям туристов с медведями. И, как на зло, через несколько дней после семинара медведь в первый раз за многие годы покалечил туриста на стоянке.

К нам подходит директор заповедника:

— А слышали про Виталия Николаенко? Известный был фотограф у нас в Кроноцком заповеднике. У него был медведь Добрыня, которого он тридцать лет приручал и приручил настолько, что медведь на него внимания не обращал. Он этого медведя в берлогу провожал, из берлоги встречал, все лето за ним ходил, чуть ли не жил с ним. Они и Новый год вместе в берлоге праздновали — он мне про это видеоролик подарил. И когда Добрыня умер, он стал себе другого медведя искать. Найдет медведя и ходит за ним. И попал на такого медведя, который его несколько раз предупреждал, делал выпады в его сторону. А Виталий к тому моменту приборзел окончательно, оружия не брал — считал, что уж он с  медведем найдет общий язык. И зимой, когда этот медведь в берлогу отправился залегать, он его пошел провожать и пропал. С вертолета нашли его по лыжне, мертвого, — медведь его просто один раз ударил по голове и ушел.

— Я больше сотни раз встречался с медведями, почти всегда они в панике убегали, — Тимур входит в раж и начинает выдавать охотничьи истории одну за другой. — Медведи так боятся человека и собаку, что обделываются, убегая. Это я не раз видел, даже фотографировал. У Бориса Завацкого, опытнейшего из лесников, нашего учителя и главного медведеведа Красноярского края, выходила статья «250 встреч с медведем» в журнале «Охота и охотничье хозяйство». У него статистика такая: лишь 3% встреч заканчиваются проявлением агрессии, причем почти всегда это демонстративная агрессия, просто попытка испугать человека — медведь бросается навстречу, но в метре от тебя разворачивается и уходит.

— А бывают такие, которые не убегают?

— Однажды я с таким встретился. Поговорили и разошлись.

— О чем с медведем разговаривать?

— У животных первичный язык общения — это химия. Как бы вы себя ни вели, вы издаете специфические запахи — страха или уверенности, а для медведя нет лучшего сигнала, как с вами обращаться. Так что в основном я говорил, а он стоял и слушал. Тогда единственный раз в жизни я испугался очень серьезно. Сумерки уже наступили, я его боковым зрением увидел в кустах. Я эту тропу много раз проходил — и вдруг какое-то незнакомое пятно. Поворачиваюсь, а на уровне моей груди из кустов высовывается голова медведя, метрах в пятнадцати от тропы. Я оглянулся пути отхода посмотреть, а он уже исчез. Ни шороха, ни звука, ни шевеления кустов. Я постоял, послушал — тишина, ну я и пошел дальше. Вокруг кусты, обзора никакого.

Прошел метров триста, уже почти успокоился — и вдруг упираюсь в его задницу в метре от меня, с хвостом довольно длинным. А над огромной задницей холка возвышается, голова — выше моего роста. Сначала ушки завернулись назад, а потом медленно-медленно ко мне повернулась его огромная башка. Вполоборота, один глаз я только увидел и нос. Я оцепенел, стою, не шевелюсь, не дышу — это вообще не я, меня тут нет. И он стоит, не двигается, одним глазом на меня смотрит.

Прошли секунды, а показалось — вечность. Если он захочет тебя прихлопнуть, ему достаточно махнуть лапкой. Но он отвернулся и так демонстративно поднял и растопырил заднюю лапу, словно показал мне размерчик своей пятки — 48-й, не меньше. Потом сделал шаг, другой, очень-очень медленно. Я стоял неподвижно, пока он не потерялся из виду. Тут я вспомнил революционные песни, у меня голос прорезался, я стоял с трясущимися коленками и орал «Интернационал», «Взвейтесь кострами». А потом пять километров до избы галопом пробежал.

— А медведица с медвежатами на людей не бросается?

— Я дважды оказывался между медведицей и медвежатами. Медведица очень осторожно себя вела. Один раз мы с учеником спугнули двух медвежат — вовремя не услышали их из-за шума реки. Медвежата, крошечные совсем, мигом на вершину кедра залезли, ухают оттуда — «уху-ху-ху-ху», с шишками играют, а мамаша метров на сто отбежала. Мы минут десять под этим кедром стояли, наблюдали за медвежатами, фотографировали. У меня ружье было с собой, но я даже его не снимал с плеча. А мамаша на месте стоит, только рявкает, чтобы они не спускались. Мы, когда отошли, еще долго слышали ее рявканье.

Но случается и по-другому. Был у нас студент из МГУ, Вовка Мастеров. Они с напарником на Алтае орланами занимались, но встретили медвежат и стали фотографировать. Ясно же, что медведица где-то рядом. И когда его напарник совсем близко к ним подошел, медведица встала из кустов и одним махом снесла ему голову, прямо у Вовки на глазах. Он тогда поклялся, что всю оставшуюся жизнь будет изучать медведей, и приехал к нам на практику, к Завацкому. Правда, потом все равно орнитологом стал.

Доминирующий самец

День четвертый. Сергей Истомов, замдиректора Саяно-Шушенского заповедника по науке, стоит на четвереньках, изображая, как снежный барс делает поскребы — едва заметные царапины на земле или на стволах деревьев. Я стою рядом, держась за ветки кустов, на узенькой барсиной тропе на краю обрыва.

Сергей выслеживает ирбисов так давно, что сам стал похож на барса, но видел зверя на воле лишь однажды. Дикие кошки умеют быть незаметными, каждая встреча сотрудников заповедника с ирбисом становится легендой.

Долгое время всю информацию об ирбисах давали следы, поскребы и такие легенды, пока в 2008-м в заповеднике не появились фотоловушки. Мы пробираемся к одной из сорока фотоловушек, чтобы сменить аккумуляторы и забрать флешку с фотографиями — это скрытая в камнях коробочка с инфракрасным датчиком движения и объективом. Если кто-то проходит мимо, ловушка делает кадр. Удобней всего ставить камеру на мочевых точках, заметных участках рельефа, к которым подходят оставить отметины и понюхать новости и барсы, и волки, и медведи. «Это звериный интернет», — поясняет Истомов.

Установить фотоловушку в правильном месте может только опытный следопыт, «протропивший» ирбиса, то есть выяснивший, по  каким тропам он ходит. Снежный барс очень консервативен и всегда перемещается одними и теми же путями — и из-за этого так легко становится жертвой браконьеров, расставляющих ловушки-петли на барсиных тропах.

Коллеги рассказывают, что Сергей — «нянь усатых, так с ними возится, только что сопли не вытирает». Но с журналистами он явно чувствует себя не в своей тарелке — словно барс, попавший в неволю. «Я не фотомодель, я старший научный сотрудник», — стонет он, видя, что от операторов с камерами не спастись. Я прошу рассказать какие-нибудь барсиные истории.

— Историй у нас не шибко, мы ведь ирбисов не видим. Я ж не Сетон-Томпсон, чтобы фэнтези писать. Приехали на зимние полевые работы. Вышли на след, протропили, нашли мочевую точку, поставили там камеру — вот и вся история. Работа начинается с выяснения, проживает ли интересующий нас вид на данной территории. Расспрашиваем людей, тех же браконьеров. Потом начинаем искать следы жизнедеятельности: поскребы, экскременты, жертвы. Зимой месяцами приходится сопли морозить, ползать, троплением заниматься, потому что зимой намного лучше видны следы. Это физически тяжело, холодно, зато, когда купили мы новые фотоловушки, я знал, куда их ставить.

Мы вернулись на кордон и разглядываем снимки. Благодаря фотоловушкам выяснилось, что в заповеднике живет семья из пяти барсов во главе с самцом Монголом и самкой Старой. Снимки позволили узнать об ирбисах кое-что новое: оказалось, эти кошки не боятся воды и общения — фотографируются мокрыми и любят выгуливать котят.

— О, есть свежий барс, тепленький, — радуется Сергей. — Монгол, кстати. Как всегда, снимок ночной. Барс — ночное животное, поэтому летом почти все снимки сделаны в темное время. А в период гона он довольно активно ведет себя в дневное время, потому что спать некогда — надо демографическую ситуацию улучшать.

Сергей не на шутку переживает за демографическую ситуацию у барсов.

— Я серьезно говорю, положение аховое, — повторяет он, — этих барсов могут уничтожить за один сезон. Стоит барсу перейти реку  — и он не в заповеднике, вокруг люди, которые живут охотой и тайгой, а его шкура стоит десятки тысяч долларов! Пока оба берега не сделают заповедными, жизнь наших ирбисов висит на волоске.

На нескольких снимках, сделанных ловушкой за последние ночи, запечатлен необычный ирбис в ошейнике — знаменитый Монгол. Ошейник должен был передавать сигналы на спутник, чтобы отслеживать перемещения зверя, но вскоре сломался.

— Монгол был первым барсом, с которым мы познакомились, — рассказывает Сергей. — Мы чаще всего встречали его следы, ведь он доминирующий самец на этой территории, самый активный. Его и сфотографировали первым. Он и сейчас в камерах чаще всех появляется: все время обходит свою территорию, метит ее. Естественно, все несчастья собирает на себя: и браконьерские петли, и наши фотокамеры. Он еще в силе! Мы его постоянно видим и лучше всех барсов знаем. Неудивительно, что, когда мы решили отловить ирбиса и надеть спутниковый ошейник, в петлю попался Монгол.

— «В петлю» звучит жестковато.

— Это не охотничья петля, которая на шее животного затягивается, это петля на ногу. Она ложится на землю горизонтально, а когда зверь в нее наступает, петля подскакивает и захватывает его выше запястья. Такой петлей ученые на Дальнем Востоке тигров отлавливают, да и вообще крупных хищников по всему миру.

В общем, поймали мы его, арестовали, усыпили, спустили с горы вниз, чтобы удобнее было работать, и стали его изучать, биологические пробы брать. Кстати, ни одной болезни у него не нашли, ни одного паразита! Он недолго пролежал, минут через двадцать одыбался, открыл глаза, стал головой вертеть.

Ему сделали большой такой вольер, он ходил по нему спокойно. Иногда уходил в угол и сидел там. Но не бился, пену изо рта не пускал, на людей не кидался, даже не рычал, очень уверенно себя вел. И анализы показывают, у него адреналин был с момента отлова в абсолютной норме, то есть он такой самоуверенный, что почти не нервничал. Адреналин только немного поднялся, когда он проголодался. Мы ему снег подкладывали, чтоб он его ел — так он воду потребляет. Пытались и покормить, дали ему кролика. Он сначала подружил с ним, потом убил, но есть не стал.

Два дня он у нас прожил, потом вывезли мы клетку в горы, открыли, а он не уходит — мы замучились трясти ящик этот. У меня уже силы кончились, когда он вышел наконец. Он сначала постоял, посмотрел, а потом прыжками пошел в гору. Спокойно вернулся в свои угодья, как доминирующий самец.

Сергей рассказывает, как со спутниковым ошейником отечественного производства вышла некрасивая история: он не проработал и месяца и перестал передавать сигнал, хотя был рассчитан на год. Мало того, через год, по заверениям разработчиков, он должен был отвалиться, но так и болтается на шее у Монгола. Но работа будет продолжена, в ближайшее время сотрудники заповедника собираются надеть два новых ошейника молодым самцам, которые скоро уйдут из прайда.

— Для чего необходимо надевать ирбисам новые ошейники?

— Потому что мы не знаем, куда деваются котята. Они или ушли и пристроились куда-то, или стали ковриками. Для нас найти коридор, по которому они уходят, — это основная проблема сегодня. Вся стратегия их сохранения зависит от этого коридора. Они ведь не знают, где у нас заповедники, а где нет, и могут пойти по охотничьим участкам.

— А все-таки, почему так важно их охранять? Ну, кошка и кошка, один из тысяч вымирающих видов.

— Да что мы за государство, что за убогое такое государство, если не можем сохранить свои достояния? — теряет терпение Истомов. — Это ведь достояние страны, понимаете? Если мы все уничтожим — значит, мы самые никчемные и со временем тоже деградируем. Просто иначе стыдно будет, потому что стыдно быть варваром, это даже как-то низко, согласитесь. Мы же цивилизованная страна, не какая-то Тьмутаракань.

Лесники и браконьеры

День пятый. С утра накрапывает дождь, вершины гор скрыты туманом. Тимур учит журналистку, как по следу отличить самца кабарги от самки.

— Смотри на соотношение ширины к длине копыта. У самцов более круглое копыто, а у самок — более вытянутое.

— Более изящное, — с удовлетворением отмечает журналистка.

— Я всегда школьников учу, что не надо гоняться за зверями. Научитесь читать их следы, и вам будет намного интереснее, чем пялиться в бинокли и бесконечно ждать, когда хоть кто-нибудь появится. Дети это быстро осваивают. Я их учу, как по следам жизнедеятельности определить вид животного, пол, возраст, настроение его.

— А вот смотрите, если бы человек ходил босиком, вы бы смогли определить по следам…

— Да что мы за убогое такое государство, если не можем сохранить свои достояния? Если мы все уничтожим — значит, мы самые никчемные

В разговор вмешивается директор заповедника:

— Секундочку внимания. Сейчас «Амыл» подойдет к кордону «Базага». Я пойду по делам, а Тимур вас к памятнику поведет.

— Что за памятник?

— Инспекторам, погибшим в 94-м от рук браконьеров.

Пока мы карабкаемся к стеле, стоящей на груде камней над водой, Тимур рассказывает о том, что один из четверых погибших был его лучшим другом.

— Мы тогда создали оперативную группу, и это был их первый рейд. Четверо инспекторов выехали с кордона на лошадях и не вернулись. Потом в избе для ночевки нашли их продукты и патроны, видно было, что ребята вышли, думая скоро вернуться. Потом нашли их закопанные седла и следы, говорящие о том, что их в мешках, разделанных, как баранов, тащили к водохранилищу и утопили. Убийц так и не нашли.

— Светлая память!

Мы выпиваем, не чокаясь, Тимур стреляет в воздух. Шунгур заволокло тучами, дождь усиливается, надо возвращаться на корабль.

По дороге мы расспрашиваем Тимура о браконьерах. Это в основном жители местных деревень: работы там особо нет, и большая часть населения кормится тайгой. В 90-е сами инспекторы были чуть ли не главными браконьерами, иначе нельзя было прокормиться, чтобы выжить, приходилось убивать кабанов и кабаргу. В заповеднике можно добыть рога марала, струю кабарги, лапы и желчь медведя, мясо козерога. Но самая ценная добыча — шкура барса.

Главное оружие браконьеров — капканы и петли, обрекающие животных на медленную, мучительную смерть. Их необходимо полностью запретить, единодушно говорят лесники. Охотничья петля — это удавка, которую размещают на тропе на уровне головы животного. Чем сильнее бьется попавший в петлю зверь, тем крепче запутывается. Монгол тоже как-то попал в петлю, выставленную для охоты на кабаргу, но сумел ее оборвать.

Для тувинцев заповедник — это охотничьи угодья предков, полные дичи, которые у них забрали. Каждый тувинец — прирожденный охотник. Как говорит Тимур, «тувинец без лошади — это не тувинец. И без ножа. И без карамультука какого-нибудь». Так он называет самодельное нарезное оружие, которого у местного населения пруд пруди. Посадить или даже оштрафовать такого браконьера невозможно, сколько протоколы ни составляй: их привозят в тувинскую милицию, к зятьям, братьям и сватьям, те тут же рвут протоколы и отпускают соплеменников.

Но настоящие браконьеры — отлично экипированные профессионалы, готовые идти на риск и даже убивать. У каждого такого браконьера своя территория, за которые у них идут войны. Да и вообще идет непрерывная война за то, кто хозяин заповедника.

— Это часто фанаты своего дела, они очень хорошо осведомлены и оснащены, — рассказывает Тимур. — Среди них есть настоящие уникумы. Был у нас заклятый друг, знаменитый браконьер, местный Крокодил Данди. Он налегке стремительно передвигался, мог спать под любой корягой, у него по всей тайге заначки. Настолько в кураж входил, что изматывал преследователей, ждал, пока они устанут и плюхнутся спать, а потом приходил, лыжи им ломал, специально старался как можно больше наследить — покурить, костер разжечь возле спящих инспекторов, чтобы показать им свое превосходство.

— И что с ним сталось?

— Во время одного из рейдов его обложили со всех сторон, но он ни за что не хотел попадаться, для него это была бы полная потеря самоуважения. Он попытался прорваться через опасный брод и утонул. Уникальный человек, равных ему не было.

— Я его даже очень по барсам расспрашивал: где, когда, сколько поймал, — к разговору присоединяется Истомов. — Он спокойно делится информацией. Вернее, делился. Успел поделиться, скажем так.

— Получается, вы то гонялись за ним, то мило беседовали?

— Ну, а что я в деревне могу? Приезжаю в Шушенское, он сидит на лавочке — какие к нему претензии? Все, что я могу, — подойти и поинтересоваться, расспросить. Могу еще сказать: «Слушай, завязывай с этим, ну хватит уже». Он все понимает: «Ага, конечно, сейчас! Честное, честное пионерское!» Такая словесная игра. А завтра, смотришь, он уже собрался и ушел.

Браконьера можно опередить, только если ты оснащен лучше, чем он. Когда я был начальником оперативной группы, мы проводили заброску опергруппы на вертолете — такие рейды все заканчивались успехом, поимкой настоящих браконьеров. Сейчас уже так плотно не занимаюсь я рейдами этими. Но когда нахожусь на территории, выполняю те же функции, что и охрана.

— А вы когда учились в институте, были готовы к тому, что вам не просто придется наукой заниматься, а стрелять, гоняться за браконьерами, выживать в тайге?

— Я старался быть готовым к этому. Охотился, проходил школу жизни. В лесу я знаю, что делать. Для меня не это самое трудное, а доказать нужность каких-то действий, найти понимание со всеми коллегами. Это всегда меня убивает. Но потом приезжаешь в горы, три дня походишь — и успокаиваешься.

Возвращение к людям

Кок Дима угощает нас на прощание арбузом в шампанском — бутылку заливают в половинки арбуза и смешивают с мякотью.

Горы по берегам Енисея кончились, а вокруг нас плавают бесчисленные стволы кедров и сосен — топляка так много, что воды почти не видно. Когда-то паводки прочищали русло, у реки было чистейшее песчаное дно, в ее теплой воде любили купаться местные жители. Сейчас Енисей в нижней верфи затянут илом, зарос водорослями, вода холодная, а территория заповедника так и вовсе стала недоступной.

Всю эту невероятную красоту смогут увидеть лишь немногие богатые туристы, способные арендовать корабль вроде «Амыла». Как показать ее людям? Мы начинаем спорить. «Ну вы же знаете наших людей, во что они превратят заповедник», — говорит кто-то. Все кивают головами, все знают «наших людей».

Особенно переживает Сергей Истомов:

— Запомните, если мы сюда кого-то приведем, барсов не будет, а будет катастрофа. Не трогайте заповедники!

Впрочем, сотрудники заповедника прекрасно понимают, что люди так и не научатся бережно относиться к природе, если им ее не показывать — хотя бы издали. Администрация учится проводить экологические туры и сплавы по водохранилищу с остановками и экскурсиями на кордонах заповедника.

Корабль причаливает к берегу, вокруг полно рыбацких суденышек. До этого за все время путешествия мы не видели ни одного.