Нутро Новошахтинска

Игорь Ратке
17 ноября 2008, 00:00
  Юг

Город как город. Чуть больше ста тысяч жителей. Возник лет так семьдесят назад — приказом сверху, вокруг рудничных посёлков. Само имя более чем прозрачно намекает на генеалогию и на основное занятие мужской половины горожан. Вернее, оно было основным — до девяностых годов. Потом шахты одна за другой стали закрываться, не исчерпав и половины своих запасов, их строения, стремительно проржавев, обросли травой и нынче годятся только для съёмок анти­утопических фильмов да ещё служат для живущих поближе источником стройматериалов. Главный день — четверг (потому что базарный). Главная улица — имени Ленина. Число жителей уменьшается не то чтобы стремительно, но как-то неуклонно — в основном за счёт их превращения в гастарбайтеров. Есть свой телеканал и целых две газеты. Есть политическая жизнь — порой даже настолько бурная, что выплёскивается за пределы городской черты.

Словом, обычный российский город, каких сотни. Когда-то они служили благодатнейшим предметом для великой литературы, темой, которую лучше всех обозначил Андрей Платонов: «Тихо было в уездной России». Тихо и сейчас. По крайней мере, так может показаться, если судить о городской жизни по городским же СМИ.

В августе случился в городе такой казус. По неизъяснимому закону судеб городской канализационный коллектор соединился с водопроводом. Не то чтобы надолго, всего-то на час, но этого хватило, чтобы в больницу угодила почти сотня человек. Откуда об этом узнали те, кому не повезло отравиться и тем самым ясно представить себе произошедшее? В хронологической последовательности: от знакомых; из сообщений областных телеканалов; из сообщений телеканалов московских. Ну, там газеты — опять же областные и московские, интернет, то-сё… Словом, отовсюду. Кроме газет городских и городского же телевидения.

Картина знакомая, вдоль и поперёк известная. Водоканал занимает круговую оборону и начисто отрицает палочку Коха и прочие нехорошие излишества в подвластной ему стихии. Городская санэпидслужба на протяжении четырёх дней сквозь зубы цедит, что зараза-де попала в несознательные организмы через их купание в неизученных водоёмах. Газеты только спустя три дня на предпоследней полосе мелким шрифтом сообщают, что имеет место несколько случаев заражения. В больнице между тем заканчиваются койки, и новоприбывших приходится отправлять в инфекционное отделение соседнего города. И уже совсем величественное молчание хранит местная власть.

В общем, новость, на неделю ставшая одной из самых лакомых в масштабе области и страны, с величайшим трудом просачивается через городское информационное сито. Горожане, понятное дело, принимают привычные меры: кипятят воду по двадцать минут минимум, перестают есть овощи и фрукты — даже со своих участков, начисто выметают запасы воды бутилированной, умываются с опаской и с неохотой. И обсуждают происходящее — с лёгкостью осваивая многоэтажные медико-эпидемиологические термины, видя в событиях репетицию последних времён и исчисляя жертвы сотнями.

Время прошло, всё улеглось, вода из крана уже не пахнет болотом. Люди, доставившие такое развлечение городу и миру (ну, его заметной части), остаются безымянными. Результаты обследований воды, проводившихся областными лабораториями, — неизвестными. Как и диагнозы выздоровевших.

Ещё раньше произошла уж совсем неудобовыговариваемая вещь. Город остался без законодательной власти. Дума была распущена, как гласит официальное объяснение, за прогулы. Уже само по себе захватывающе интересно: такое, пожалуй, и в масштабах всей страны-то — редкость. Из зала, понятное дело, раздаётся горячее желание узнать все подробности. А их-то и нет. Никто из прогульщиков не даёт внятного объяснения своей административной апатии, никто не комментирует, какие именно вопросы городской жизни вызвали у думцев такую скуку. На носу новые выборы, но разобраться в том, что же случилось с теми, кто победил на предыдущих, нет. Вся городская информационная сеть излагает только точку зрения тех, кто под прогульную статью не угодил и во власти остался. По закону неприкосновенных предвыборных обращений кандидатов проскальзывают намёки на то, что правду сказать они хотят, но не могут. Но это — максимум того, что удаётся прочесть. А с тех пор, как после очередной смены власти от руководства городским телеканалом были отстранены те, кто его основал и долгие годы с ним ассоциировался, это и максимум того, что удаётся увидеть и услышать.

Такое впечатление, что информационная открытость, гласность и тому подобные душегрейные вещи — это перевёрнутый конус. Чтобы узнать о чём-то, произошедшем в городе, нужно обращаться к СМИ областным. Чтобы стало известно, что же на самом деле произошло на областном уровне — к СМИ федеральным. А чтобы узнать, что на деле происходит в России? Ну, хотя бы понять — что у нас тут, рецессия или кризис? Куда? У кого спросить?

Самое интересное, что нового во всём этом до смешного мало. «В столицах шум» — ну да, бывает. «Гремят витии». Известное дело, гремят — хотя уже не так, как гремели лет двадцать назад. Или сто пятьдесят — при Некрасове-то. Ну, и далее по тексту. «А там, во глубине России». И тишина-то ведь и впрямь вековая. Метафизика пространства, как в великолепном и до боли непонятом фильме «Бумер» — пространства, становящегося категорией. Просторов, в которых рано или поздно растворяется всё — от тех же четверых убогих разумом и душой киношных бандюг до вещей, в общем-то, неплохих — вроде свободы слова. Конечно, есть базар, на котором знают всё — и то, что англичанин опять сговорился выпустить на Россию Наполеона, и то, что воду в городе отравили отходы с затонувшего в Дону судна с совершенно секретным военным сырьём. Есть интернет — то есть тот же базар, только побольше, но почти неотличимый с точки зрения уровня достоверности и ответственности за сказанное. Но рано или поздно начинает хотеться, чтобы тебе, по крайней мере, не врали те, кто ходит по одним с тобою улицам и иногда даже пьёт ту же воду. Чтобы тишина в уездной России не так напоминала гробовую.