Болевой порог

Вера Котелевская
8 декабря 2008, 00:00
  Юг

Российская программа III международного форума социального кинематографа «Время жить» была встречена в ростовском «Доме кино» практически пустым залом. Что лишний раз подтвердило асоциальность сложившегося в нулевые годы общества

Социальное кино — та ниша в искусстве, которая главным своим критерием считает близкое соприкосновение с современностью. В российском кино его персонажами сегодня становятся те, кто не попадает в ранжированные ячейки, так быстро образовавшиеся в нашем вроде бы демократическом обществе. Кстати, это не обязательно «несчастные» — просто счастливы они на свой лад, а потому чаще всего обречены остаться нерасслышанными, как чужеземцы. В изображении российских маргиналов разных мастей режиссёры III кинофорума «Время жить» предпочитают два проверенных инструмента — гротеск и почти документальный реализм. Два полюса по отношению к жанровому иллюзионизму блокбастеров.

Человек из будки

«В детстве, гуляя по городу, я часто замечал людей, сидящих в маленьких будках. Почему они там сидят? Что они делают там, внутри? О чём думают? Есть ли у них дом? Семья? Какие они?» — таким бесхитростным закадровым монологом начинается «Будка», документальная картина питерского режиссёра Михаила Железникова, чья собственная история могла бы стать иллюстрацией на тему свободного художника (с неудачными попытками обрести полагающийся по шаблону эпохи социальный статус — от риэлтора до издателя). Среди четырёх отечественных картин, выбранных для показа в кинотеатрах России организаторами кинофорума, проходившего весной этого года в Петербурге, «Будка» менее всего претендует на агрессивную подачу «проблемы». Напротив, её обаяние — в остранённой позиции вопрошающего, в обыденности персонажей, в сонм которых попадает и довольная «будочной» работой контролёр трамвайного движения, и сапожник азиатской наружности, и пожилой охранник стоянки, обретший счастье в позднем отцовстве, и студент-актёр. Режиссёр, как ребёнок-детектив, расследует мрачноватую языковую метафору «будки», обнаруживая, что этот отделённый, замкнутый мир мог бы опутать своей сетью весь земной шар: так много населяет его людей-будочников. Всех их, рассуждает один из персонажей, объединяет одно: они что-то утратили, прежде чем переселиться в «будки». Железников расширяет наши тактильные контакты со всё более виртуализующейся повседневностью, рождая ощущение остроты знания о человеке.

Капризы метемпсихоза

Интересна заявка темы, содержащаяся в фильме «Высокие чувства» Александра Штанова. Молодёжь охотно узнаёт показанное здесь (и вполне вечное) противостояние школьной морали и имморализма юношеской страсти. Любовный треугольник (девушка и двое друзей-однокашников) рождается стихийно, как карнавальное братание, и заканчивается соитием. Языческая, солнечная подача этого ошеломляюще-быстрого «сближения» исключает какую бы то ни было вульгарность. Однако то ли слабовата игра, то ли не доведена до совершенства реалистичность, но впечатление остаётся смазанным. И потому «Высокие чувства» лишь воскрешают в памяти не превзойдённые пока по художественной силе подростковые киноистории «Вам и не снилось» или «Чучело».

Самая эффектная, агрессивная и цельная в российской программе — картина «Аргентина. Исповедь мёртвого наркодилера» режиссёра Михаила Марескина. Её гротескный язык заставляет, правда, с некоторой досадой, прочесть уже поднадоевшие в своей обязательности отголоски ряда западных фильмов с психоделической подкладкой (те же «Реквием по мечте», «Страх и ненависть в Лас-Вегасе», «99 франков»). Но питерский колорит, монтажно вживляющий субкультуру андеграунда в тело архитектурной классики, плюс отличная актёрская игра (чего стоит один Алексей Полуян) — и перед зрителем достойная вариация на злободневную тему. Кафкианский сюжет о превращении — здесь душа циничного наркодилера переселяется в тело огромного усатого таракана — звучит без всякой фальши, как духовная притча о том, что «коемуждо по делам его». Актуальна и ирония режиссёра: за фасадом бодрой менеджмент-культуры («муры» на новом сленге) точат свои норы «тараканы», расползающиеся из умов, не отяжелённых «слишком человеческими» предрассудками.

Боулинг в одиночестве

Периоды перехода между эпохами бывают пугающе похожими. Меньше века назад Антонен Арто твердил о загрубевших нервах современника-буржуа, не способного испытать ни эстетическое, ни нравственное потрясение. Трагический эксцентрик предложил тогда модель «театра жестокости», тотального театра, в который зритель будет вовлечён буквально всем своим существом — глазами, ушами, кожей — и лишь в последнюю очередь интеллектом. Болевой порог российского буржуа 2000-х, главного потребителя экономики впечатлений, смещён ещё выше: сегодня его не пугают ни революции, ни войны, ни экономические депрессии — ведь и ими можно «управлять», и они — часть глобального рынка. Единственная болевая точка этого срединного человека — доступ к карьерным возможностям, включённость в работу большого организма Бизнеса, а удаление доступа к оному можно сравнить с отключением питания у компьютера: это остановка, смерть. В итоге мы сегодня в лоб сталкиваемся с синдромом «боулинга в одиночестве», актуального для американского среднего класса 1970-х: его содержание — разрушение ближних связей, которые включают эмоциональные «касания» с родственниками, соседями, просто прохожими, друзьями, растрачивающими драгоценную энергию Менеджера, и усиление «дальних» связей — с коллегами, единомышленниками по всевозможным неформальным корпорациям, клубам и, наконец, с виртуальными адресатами. Некоммуникабельность стала своеобразной бронёй, худо-бедно защищающей от призрака Конкурента.

Плоды чересчур рьяного усвоения новой религии «конкурентоспособности», которая вслед за государством официально утверждена и образовательным госстандартом, настаивающим на воспитании «конкурентоспособной личности», ещё не созрели в полный рост. Они дают себя знать пока лишь во всплесках так называемой немотивированной жестокости, чаще — немотивированного равнодушия к ближнему, к животным. Так, в ноябре региональные и федеральные СМИ облетело сообщение о событии в ростовском зоопарке: трое детей забили до смерти детёныша кенгуру и ранили нескольких птиц. Слабые забили слабейшего: так голодные дети из «неблагополучных» семей отомстили детям животных, заботу о которых они пристально наблюдали в течение не одного месяца, посещая зоопарк через дыру в заборе и питаясь мелкой рыбой с местного пруда. Подобными «немотивированными» акциями пестрят телепрограммы о маргиналах, о выпавших из обоймы людях — стариках, забытых своими детьми; детях, брошенных 15-летними матерями; бомжах, жертвах «чёрных» риэлторов; монахах, обратившихся к религии после пресыщения успешным стяжательством; учёных, тихо кропающих свои труды в безвестности. Господствующая в изложении таких историй юродиво-провокационная риторика словно призвана доказать обывателю: это о «других», они далеко, они не с нами. Срабатывает эффект кунсткамеры. Но на деле в этой условной банке со спиртом находится условный человек, одиноко играющий в боулинг.