Передел живописной собственности

Открывшаяся в ростовской «М-Гале­рее» выставка Remake — хороший повод для одуревших от жары горожан принять холодный душ иронии. С 26 июня по 6 августа здесь можно приобщиться к региональным постмодерну и неомодернизму — по понятным причинам, несколько запоздавшим. Вдалеке от столиц с их международными интеллектуальными трендами художник и зритель всё ещё живут искусством, а не его смертью. Живут искренне, простодушно, не стесняясь периодически предаваться катарсису. И в играх с мощами истории искусства здесь всё ещё чувствуется оглядка новоиспечённого атеиста.

Куратор проекта директор «М-Гале­реи» Татьяна Колованова собрала на одном пространстве работы разных художников (русских по происхождению, но сегодня живущих кто где), созданные в 1980–2000-е годы. Приоритеты этой галереи, отметившей 26 июня год своего существования, — русская живопись последних трёх десятилетий. Ниша ещё не освоенная, живая, потому перспективная.

«Региональность» — не географическое измерение. Это внутренняя империя современности, мера самостояния. Имена южан Тимофея Теряева, Юрия Палайчева, Юрия Шабельникова, Леонида Кабарухина, представленных на этой выставке наряду с десятком других российских художников, давно имеют статус мировых. Однако их «южный колорит» сохраняется, при всей разности манер и модусов вивенди. Он — в отторжении интеллектуального, абстрактного начала, в сохранении связи с органикой пластических искусств. «Голый» концептуализм на плодородной местной почве не приживается. Может быть, поэтому даже наиболее ироничным работам этого коллективного собрания по переделу классической собственности недостаёт дерзости, размаха, провокативности. Наверное, это и бессознательная установка куратора, демонстрировавшего на протяжении года позицию человека умеренных взглядов. Даже известный провокатор Авдей Тер-Оганьян, крушивший в Москве иконы топором, здесь представлен лишь скромным чёрно-белым рисунком, перелицовывающим легендарный вокзал Сен-Лазар Клода Моне в почеркушки с людьми-муравьями и спичечными коробками домов.

Как и следовало ожидать от концепции «ремейка», коллектив авторов весьма пёстр — географически, эстетически, политически. Это и выходцы из знаменитой харьковской школы Александр Аксинин (умер в 1985 году), Вагрич Бахчанян, с советских времён гражданин мира и сквозной персонаж эмигрантского фольклора, поработавший и поживший в Европе и США (к сожалению, выставлен не оригинал его иронического коллажа «Picasso-СССР № 23», а фотопринт). Это и питерский художник Андрей Рудьев, известный в Германии и городах России своими contemporary-art-проектами. И «митёк» Константин Батынков, превративший наземный и водный транспорт в мифологические и поэтические фигуры. Его весёлая графическая серия «Мама, я лётчика люблю» — довольно лиричный жест на фоне красующихся рядом ремейков с Мэрилин и Элвисом. Сегодня эти квази-уорхоловские цитаты лучше просто демонстрировать студентам («Дети, это — поп-арт, проследуем в другой зал»).

Были и талантливые краснодарцы: Владимир Колесников, постоянный автор московской галереи «Айдан», совсем молодой Егор Шаповалов, автор одной из наиболее запоминающихся работ на Remake (его «Фрида» — принт на холсте, изображающий девушку из питерского дворика, поразительно похожую на Фриду Кало). Нашлось место и великолепному кичу, который нельзя видеть без улыбки: ростовчанин Виктор Черенов написал под примитивиста-француза Анри Руссо комикс «В уикэнд с таможенником».

Всевозможные переклички с образами, стилями и просто конкретными работами ближнего и дальнего прошлого наполнили залы «М-галереи» пёстрым говорком и хихиканьем. Каково даме кисти Лукаса Кранаха Старшего на фоне новостроек, сих машин для жилья (работа Андрея Рудьева)? И как хрестоматийный сюжет Маковского с детьми, убегающими от грозы, озвучить строчкой «Нас не догонят» популярной некогда группы «Тату» (монохромный сюжет Валерия Кульченко)?

Иными словами, как облечь в банальность то, что стало таковой, — то ли от бесконечного повторения, то ли от желания аудитории и современного художника, прогибающегося под гнётом влияний, поскорее разделаться с настойчивыми вопросами, исходящими от шедевров? Потому и необходим акт переупаковки и передела, усвоения и переваривания. И акт этот за десятилетия процветания искусства цитирования отработан до автоматизма. Сегодня, собственно, уже не нужно быть Марселем Дюшаном, чтобы пририсовать усы Джоконде. Любой школьник может с помощью дизайнерских программ внести коррективы в композиции итальянцев, фламандцев, передвижников, сюрреалистов и иже с ними.

Что, например, может извлечь зритель из «Чёрного квадрата» ростовчанина Владимира Рябчикова, буквально воспроизводящего этот манифест начала прошлого века? «Так вот ты какой, квадрат Малевича!» (далее по тексту: и я так могу, не только Рябчиков). И если сам художник, возможно, профанирует утопический пафос русского авангарда, а то и всего модернизма ХХ века, то простодушный зритель — идею искусства вообще. «И я так могу» — эта мысль подходит как слоган ко всему массовому обществу ХХ столетия. Казимир Малевич возвещал смерть фигуративности, а квадрат в квадрате сегодняшних рябчиковых — смерть высокого искусства как такового. Тоже своего рода манифест.

Любопытно, что рядом с рябчи­ковско-малевичевской репликой висит вполне серьёзная работа москвича Александра Панкина, положившего годы на аналитические медитации, включившегося в возрождение идей конструктивистов и абстракционистов. Но ирония в том, что разница между двумя репликами в таком карнавальном контексте размывается. И это тоже — следствие игровых коннотаций, неизбежных в век истощения идеологий и вымыслов. И то, что художники всё чаще и чаще не дотягивают до профанируемых ими образцов, выползает досадными огрехами. Как, например, в довольно остроумной по замыслу картине Вадима Мурина «Девочка с Pepsi.ками». На столе перед колючей девочкой-подростком — смятые банки от пепси-колы, одну же она сосредоточенно сжимает в руке. Очень отдалённо напоминающая серовскую, композиция (с персиками) приправлена авторской надписью в строгой табличке: Momento mori. Вместо ожидаемой «е» в латинском афоризме Memento mori, напоминающем нам о смерти, читаем «о». Написание брендов даётся легче, чем прочтение классических текстов. В итоге — что-то вроде «момент» смерти — вместо «помни» о ней.

Впрочем, и это при необходимой ловкости можно выдать за концепт.