Безальтернативный Толстой

Александр Привалов
научный редактор журнала "Эксперт"
1 декабря 2010, 11:47

Со дня смерти Льва Николаевича Толстого прошло сто лет. Читают ли сегодня произведения писателя в России и мире? Будет ли когда-нибудь издано полное собрание его сочинений? На эти и многие другие вопросы в беседе с Александром Приваловым в программе «Угол зрения» ответил писатель, журналист Павел Басинский.

Кадр телеканала «Эксперт»
Павел Басинский, писатель, редактор отдела культуры «Российской газеты»

— Здравствуйте, господа. Только что исполнилось 100 лет со дня смерти Льва Николаевича Толстого. Об этом событии, об этой годовщине и о некоторых примыкающих к ней вопросах мы сегодня разговариваем с нашим гостем — писателем, редактором отдела культуры «Российской газеты» Павлом Басинским. Здравствуйте, Павел Валерьянович.

— Здравствуйте.

— Прежде всего, позвольте вас поздравить с получением премии «Большая книга».

— Спасибо.

— Я с удовольствием наблюдал, даже отчасти участвовал как член большого жюри в том, что ваша книга о последних днях, да и не только о последних днях, о жизни Льва Толстого получила там первую премию. Это замечательно. И, несомненно, это отчасти было связано со 100-летним юбилеем…

— Конечно.

— … потому что уж очень было на слуху имя Толстого, и ваша прекрасная книга очень вовремя в этом отношении появилась. Тем не менее вопрос о более официальном отмечании. Ничего не делалось на государственном уровне? Или теперь не положено по случаю годовщины смерти что-то такое предпринимать?

— Насколько я знаю, с какого-то момента ЮНЕСКО отменило традицию отмечать годовщины смерти.

— Это в общем можно понять — ликовать нечего.

— Да, это разумно. Но, конечно, 100-летие смерти Толстого и еще ухода и смерти Толстого — все-таки здесь его смерти предшествовало, на мой взгляд, грандиозное событие, хотя оно было частным, личным событием Толстого (он ушел из дома), но во всем мире это освещалось так широко и вызвало такой резонанс, что это, конечно, стало событием.

— Несомненно. В этом смысле Лев Николаевич был одной из первых жертв массовой культуры.

— Да, безусловно. И конечно, спустя 100 лет после смерти Толстого вспомнить об этой дате, о том, что после смерти Толстого так или иначе жизнь и России, и человечества поделилась, условно говоря, на две эпохи: до Толстого или при Толстом и после Толстого, — мне кажется, что это тот случай, когда отмечать нужно было. Отмечалось ли на государственном уровне… что называть государственным уровнем…

— Ну у нас же есть, как вы знаете, министерство культуры…

— Да.

— … культуры, может быть, и нет, а министерство-то культуры есть. Вот оно что делало-то?

— Проводились мероприятия на музейном уровне.

— Ну это правильно, это естественно.

— Очевидно министерство культуры в них как-то участвовало. Я не знаю всей этой механики.

— Есть общий припев, стандартный общий припев. Кто ни говорил о том, что вот, памятная дата, и как-то очень кисло ее отмечает Россия, всегда припев, что вот, великий 90-томник, который в общем не все даже из моих сверстников видели живьем, а уж из более молодых тем более, вот этот знаменитый 90-томник, ну что ж такое, что ж даже репринтного издания не сделали?! Такие разговоры были везде. Скажите, пожалуйста, а кто-то собирается делать репринт 90-томника Толстого?

— Вообще репринт существует, вот «Эра» сделала в свое время тоже очень ограниченным тиражом…

— Когда?

— В 1990-е годы, не помню сейчас точно, ограниченным тиражом. И как раз это репринтное издание еще как-то через интернет купить можно, оно очень дорого стоит. А вот оригинальное…

— Ну, думаю, существенно дешевле оригинального все равно.

— А оригинальный 90-томник вы не купите вообще. Это жуткий раритет. Я смотрел в интернете…

— Мне повезло, что я его хоть видел, да?

— Да. Ни за какие… Ну то есть за какие-то деньги, наверное, можно купить, но вот так его просто купить нельзя. Конечно, было бы неплохо переиздать. Дело в том, что ведь и 90-томник — это не полный Толстой…

— Господи, ну понятно, что не полный. Он делался в те времена, хотя очень знающими и любящими людьми, когда полного еще быть не могло даже теоретически. Еще представления о том, что такое полное, не было.

— И полный Толстой будет насчитывать то ли 100, то ли 120 томов, и в общем он готовится Институтом мировой литературы, но я думаю, мы не доживем до его выхода, потому что…

— А у меня вопрос совершенно… я сам даже понимаю, какой он пакостный. А почему не повесить все это дело в интернете?

— Вешают это дело в интернете, есть… как же он называется… ФЭБ (Фундаментальная электронная библиотека — прим. «Эксперт-ТВ»), по-моему…

— На ФЭБе висит полный Толстой?

— Нет, полный не висит, он висит там частично. Частично он там висит.

— Частично висит полный Толстой — это замечательно.

— Да, частично висит полный Толстой, но они в общем вывешивают. Процесс этот идет, просто у нас все медленно делается.

— В каком-то смысле это в общем решение вопроса, потому что опять же, апеллируя к тому, что я видел этот 90-томник, далеко не всякий нынешний даже большой поклонник Льва Николаевича захочет этот массив уместить у себя в доме.

— Конечно.

— А так… вот оно есть, нужно — открыл, нужно — посмотрел, нужно — что-то нашел.

— Это верно. Для меня очень важны в этом собрании сочинений дневники Толстого, потому что они занимают очень много томов, и, конечно, читать их с экрана… В дневники нельзя заглядывать за информацией, можно посмотреть, поискать какую-то цитату из «Войны и мира» или из рассказа, а дневники нужно читать, конечно, и читать лучше в книге. Мне кажется, что дневники Толстого можно было издать отдельно, целиком выпустить, потому что он ведь дневникам, поздний Толстой, придавал куда большее значение, чем всему своему творчеству.

— Это очень многослойные работы, они же абсолютно немыслимы да и не нужны на самом деле без обширных комментариев, а комментарии поневоле будут многозначными. Все же это расплывается прямо в глазах, как только начинаешь об этом думать, это же не томик голого текста в любом случае.

— Комментарии, конечно, нужны, да. Комментарии нужны, но они в общем и есть в 90-томнике. Можно было бы их просто повторить.

— Они, на ваш взгляд, не устарели?

— Ну в чем-то, конечно, любые комментарии устаревают…

— Конечно, они же отражают эпоху.

— … появляются новые данные. Но по крайней мере какие есть. Дело в том, что 90-томник, он ведь этапами готовился. Первый этап — это когда его готовил Чертков — возглавлял группу, которая готовила этот 90-томник. И он довел до 50 с чем-то томов (Чертков в 1936 году скончался), и, конечно, эти первоначальные тома, как ни странно, мощнее откомментированы, чем они комментировались уже потом, то, что выходило после войны.

— Тут же масса факторов наложилась. Во-первых, умерли люди, которые непосредственно знали автора, во-вторых, уж по филологической-то науке наши 1930–1940 годы так прошлись, что там мало что осталось.

— Конечно.

— Так что тут понять можно. Из того, что все-таки появилось… Значит, 90-томник мы репринтом еще раз не тиснули, но, будем надеяться, успеется. Как вы относитесь к этому голливудскому зрелищу? Вы его видели?

— Я его видел.

— Как называется?

— У нас он называется «Последнее воскресение», а в английской версии The Last Station — «Последняя станция», как и роман называется. У меня на самом деле двойственное отношение к этому фильму. Я здесь не лукавлю, действительно двойственное. Если забыть, что это фильм про Толстого, это хорошая такая мелодрама.

— А как забыть? Я, правда, видел только картинку, но там же борода…

— Конечно.

— … куда же ты от нее денешься?!

— Нельзя забыть. Это фильм про уход Толстого, а вот к уходу Толстого, к реальному он, конечно, имеет мало отношения, этот фильм. Он красивый, съемки там происходят летом, они происходят в Германии, даже не в Ясной Поляне, а в Германии, на фоне какого-то замка…

— В хорошую погоду, вероятно?

— В прекрасную погоду. Когда Лев Николаевич уезжает, он встает на колени, целует землю. На самом деле он бежал, конечно, и это был конец октября…

— Погода была омерзительная.

— Омерзительная. Холодно было невероятно.

— Так он собственно насмерть и простудился…

— Конечно.

— … поэтому хорошая погода на фоне немецкого замка — это ровно то, чего… Я видел в большом формате один кадр оттуда, когда белозубый Кристофер Пламмер с толстовской бородой заваливает Софью Андреевну в койку… Это настолько омерзительно, что я восхищаюсь вашей толерантностью, что вы там находите что-то хорошее.

— Я вам так скажу: они так хотят, они так видят нашего Толстого.

— Дай им Бог здоровья.

— Они хотят позитива.

— И правильно делают. Зачем мы это показываем?

— А у нас нет ничего своего. Нет, зачем показывают, я не знаю, на самом деле. Вероятно, потому, что нам нечего показывать — мы сделали только документальный фильм. Я его тоже, кстати говоря, не вижу, этого фильма. Это «Лев Толстой. Живой гений» — то, что сделал Сергей Сельянов, продюсер. Это часовой фильм, где просто съемки Толстого.

— Я не очень понимаю. Сергей Сельянов — это продюсер номер один, ну из первой тройки…

— Да.

— … в России продюсеров. Если он делает какой-то фильм, его видят. А почему его не видят?

— Я видел только его рабочую версию. Я все время читаю какие-то объявления, что вот сейчас состоится премьера, сейчас…

— Как интересно. А что там может помешать? Это ведь…

— А что мешает показать фильм Соловьева «Анна Каренина», который давно снят, готов.

— Тут, может, никому в голову не пришло. А потом почему именно «Анна Каренина»?

— Прокатчики не берут.

— Так я не про прокат. Какой… Забыли про прокат! Прокат — это американцы.

— А так… его показали, в Доме кино показали. Показали в Ясной Поляне. Показали на каком-то форуме молодых. Все.

— А он есть, не знаю, на DVD, в сетях?

— Не вижу.

— Не видели, да?

— Не вижу.

— Поразительно интересно. Значит, еще раз скажите нам, пожалуйста, как он называется?

— Какой фильм? Который Сельянова?

— Да.

— Он называется «Лев Толстой. Живой гений».

— Это просто документальные кадры, собранные…

— Это то, что операторы снимали Толстого с 1908 по 1910 год. Там есть фантастические эпизоды.

— Это совершенно поразительные кадры. Я частями — как мы все иногда — урывками, частями что-то видел, это совершенно поразительно. У него пластика совершенно особая.

— Конечно. А когда мы видим, как Софья Андреевна пытается войти в этот дом и ее выталкивает оттуда родная дочь?! Это так смотришь и думаешь, что это немое кино, а это не немое кино, это документальные съемки.

— Это какая-то еще гадюка из будущего сословия папарацци стоит и крутит ручку, да?

— Ну из будущего сословия… Ручку там, в частности, крутил Александр Дранков — первый русский кинооператор, автор первого русского фильма. Там не простые папарацци были, там серьезные люди снимали.

— Этим надо утешаться, да? То есть человеку не дали ни спокойно помереть, ни спокойно…

— В этом был кошмар жизни Толстого. Конечно, когда говорят, почему он ушел из Ясной Поляны, как-то все обращают внимание на Софью Андреевну, что был конфликт, забывая о том, что в Ясную Поляну каждый день приходило огромное количество людей, и там постоянно стояли фотографы и кинокамеры уже стояли.

— И даже собак не спустишь.

— Да не то что собак! Вы представляете, старик выходит утром погулять и слышит треск сразу вращаемой этой ручки, его непрестанно фотографируют… Нет, если бы он получал от этого удовольствие, да? Если бы он был нынешней звездой…

— Не тот был человек.

— Но он, конечно, не получал от этого удовольствия. И он во многом бежал, чтобы просто еще и спрятаться от этого.

— А вы мне, Бога ради, объясните, вы же в этом копались, у вас наверняка есть какая-то рабочая версия, вот, значит, в Ясной Поляне нельзя было никому показать на дверь, такое непротивление по полному кругу…

— Категорически нельзя.

— Отъезжал к тому же (прости, Господи, неудобно на ночь произнести), к тому же Черткову, там почему-то можно было не пускать. Почему Черткову можно было не пускать практически никого, а тут надо было пускать всякого встречного-поперечного? Что такое?

— Ну, во-первых, он выезжал в гости, это была не его усадьба, не его имение, он не был там…

— Ну, так там же как единомышленник.

— … он не был там хозяином, а в Ясной Поляне да, это было принципиально. Нет, был момент, когда Софья Андреевна попросила тульского губернатора, и он прислал…

— Ну в весьма неспокойные времена…

— … двух полицейских, которые там стали проверять паспорта у пришедших. Но это недолгий был период. И то он ругался с ней! Он категорически был против. Толстой считал, что нельзя, нельзя. Если человек пришел к тебе, то разговаривай. Но при этом он страдал от этого, чудовищно страдал.

— Еще бы не страдать! Тут занимаешься каким-то самым последним мелким делом, все равно, если тебе каждую секунду мешают, ты же взвоешь!

— Конечно. То есть Толстой в конце жизни — это звезда и, как сказали бы сейчас, медийная фигура, которая не имеет никаких инструментов для защиты от внешнего мира, никаких. Нет ни охраны, ни пресс-секретаря, который будет разговаривать, то есть секретари есть…

— Я представляю пресс-секретаря Толстого…

— Нет, секретарь есть, и дочери его были секретарями, был там Булгаков, до этого Гусев, но если приходил человек и если Лев Николаевич стоял на крыльце, значит, он с ним разговаривал и разговаривал столько, сколько тот просил.

— Павел Валерьянович, мы с вами произносили в начале беседы слова, которые на многих современных людей ведь оторопь наводят: 90-томник, 20 томов дневника… Толстой — это, кроме всего прочего, длинные тексты. Вы верите в их перспективу в текущей ситуации?

— Да, это сложный вопрос, особенно что касается школьников. Что касается школьников…

— Бог с ними, школьник — это же не диагноз, это же временно. Он сегодня школьник, завтра нормальный человек.

— Но если он в школе не начал, то предположить, что потом, когда он будет уже учиться и необязательно на филологическом факультете…

— Вообще-то кто в юности не начал читать, не начнет, конечно.

— Конечно. Понимаете, конечно, восприятие на уровне школы… я понимаю современных детей, у которых абсолютно другое визуальное восприятие действительности.

— У них бывает сознание?

— Конечно, ну… они все видят, они не могут читать описания, они все это уже увидели по телевизору, в интернете. Поэтому читать длинные описания они просто не могут. Поэтому сложно сказать. Но вы обратите внимание, ведь классика XIX века очень хорошо экранизируется, в отличие от классики, скажем, XX века.

— Хорошо в смысле обильно или в смысле удачно?

— Она сюжетна… Ну сколько их существует, по-моему, 14 экранизаций мировых «Анны Карениной».

— Да, может быть, даже и больше…

— Может и больше.

— … но те немногие, которые мне попадались на глаза, как-то у меня восторга особого не вызывают.

— Ну они не могут, разумеется, они не могут соперничать с оригинальным текстом. Но, тем не менее, пусть будет и такой способ приобщения к Толстому.

— Нет, пусть. Бога ради.

— А вы знаете, я был на одной ярмарке и увидел, по-моему, итальянский комикс по «Ромео и Джульетте». Вот, мы ругаем: комиксы — это ужасно… причем комикс такой осовремененный, там Ромео и Джульетта в коже, на мотоциклах, но сюжет, я посмотрел, тот же самый: мальчик с девочкой любят друг друга, а родители возражают. Я посмотрел и думаю: ну что, если сюжет «Ромео и Джульетты» такой, что он ложится и на современность, но пусть он ходит так.

— Павел Валерьянович, но мы же с вами знаем, что в мировой литературе сюжетов-то всего раз-два, если все их сократить до комиксов, то можно вообще ничего не читать.

— Я скажу так… японцы, например, издали «Войну и мир», переведя ее на современный язык. Не знаю, как это выглядит, но я не вижу ничего в этом страшного. Ну пусть… у них есть и классический перевод, и не один.

— Понимаете, страшного-то, пожалуй, и я ничего не вижу, я просто не очень понимаю, а зачем? Вот если мы с вами почему-либо признаем (вот такие мы с вами два старорежимных балбеса), что есть в той же самой «Войне и мир» какая-то непреходящая ценность, то она есть именно там.

— Но он же никуда не пропадает, этот текст, он есть. Кто хочет, прочитает.

— Каковы шансы на то, что в следующем поколении количество этих «кто хочет» будет отлично от нуля? Что для этого нужно сделать, чтобы оно было отличным от нуля?

— Не знаю, не знаю. Я не берусь здесь ничего предполагать. Мне рассказали недавно, что один 14-летний мальчик, который не читал Толстого, но которому вдруг попалась моя книга (это не то, что книгу свою хочу хвалить), но он просто стал читать, ему стало интересно, почему дедушка ушел из дома. И он так вчитался, что в общем даже родители там испугались немножко, а потом стал читать Толстого после этого. Вы знаете, неизвестно, какими путями будут приходить к Толстому. Я знаю одно — классика неистребима. Скорее многие вершины XX века уйдут, будут забыты в силу сложности языка, в силу того, что это была литература такого тотального самовыражения, отсюда эстетической игры, и очень много из этого обветшало сейчас, а классика не ветшает.

— Да, кое-что уже явно облетело.

— Конечно. А классика не ветшает. И я думаю, что с ней все будет в порядке.

— Значит, не будем переводить Толстого в комиксы?

— Я не вижу в этом ничего страшного. Да пусть переводят.

— Нет, страшного нет, польза будет ли?

— Польза… наверное, не будет. С другой стороны, если мальчик увлечется комиксом по «Войне и миру», посмотрит, как там интересно солдатики бегают, как там Пьер, как Андрей Болконский на небо смотрит, может быть, это его зацепит, он потом прочитает и сам текст.

— Шанс есть, шанс есть. Замечательно.

— Пусть компьютерную игру сделают по «Войне и миру». Наполеон, Кутузов.

— А вы уверены, что еще нет?

— Я не знаю. Может быть, уже есть. Я не вижу в этом ничего страшного.

— И потом там будут альтернативные варианты: то Наполеон победит, то Кутузов победит. Понятно. Чтоб по-разному было.

— Да. Сдать Москву или не сдать.

— Альтернативная история как вход в Толстого тоже красиво. Скажите, пожалуйста, как вы расцениваете то, как литературная общественность встретила 100-летие?

— Да я как-то не вижу, чтобы литературная общественность как-то встречала это 100-летие. Были статьи в газетах, были какие-то статьи в журналах. Я был в Астапове 20 числа в день смерти Толстого, писателей я там не видел, кроме Валентина Курбатова, который вел это действо и выступал, и очень хорошо выступил. Но, правда, до Астапова не так просто еще доехать. Надо еще добраться.

— Ну, насколько я помню, и 100 лет назад в Астапове собственно русских писателей-то не было.

— В Астапове не было ни одного русского писателя. Там было полно, навалом журналистов и ни одного писателя. Но и на похоронах писателей не было, там был Брюсов

— Ну, Брюсов — человек серьезный.

— … который приехал на автомобиле туда, там был Сергей Булгаков, философ, то есть люди вот такие… Ну, скажем, Горького, я понимаю, почему там не было. Я занимался Горьким и знаю, что он в это время был в эмиграции на Капри, но он не мог, объективно не мог приехать в Россию, потому что его арестовали просто бы здесь. Но вот мне интересно и даже, я думаю, как-то надо узнать, где в это время были Бунин, Блок, Леонид Андреев, Куприн

— Да, вот немедленный вопрос — Блок за два года до того написал, что солнышко, да…

— «Солнце над Россией».

— … и что?

— Да не приехали, не приехали. Но там есть, правда, и такое объяснение, что как-то поезда пускали в обход станции Козловка…

— Ой, ну как-то не очень…

— … но Брюсов же доехал.

— … не очень серьезный аргумент.

— Кто хотел, доехал.

— Да там, честно говоря, из Тулы-то пройти, Господи…

— Из Тулы можно было дойти, да. Ведь народу там много было. Смотришь те кадры — толпы, толпы, толпы идут, все это в основном простые люди.

— Это местные люди, да?

— Местные люди, наверное, и какие-то приезжие были — ехали туда люди. Но писательской общественности там точно не было.

— Как у вас ощущение, вот вы уже назвали естественно, по разговору, помимо имени Толстого, несколько имен толстовских современников, как сейчас Толстой по сравнению со своими современниками — заметнее или наоборот он уходит в тень? Скажем, Бунин, Куприн сейчас славнее?

— Нет. Толстого не может затмить никто.

— Если отвращение к длинным текстам будет нарастать, Толстого затмят очень сильно.

— У Толстого есть не только длинные тексты… У Толстого есть блистательные…

— «Филипок».

— Нет, у него есть, во-первых, «Кавказский пленник», у него есть «Хаджи-Мурат», у него есть «Холстомер».

— «Кавказский пленник» — это феноменальный эксперимент.

— У него есть «Холстомер», у него есть  «Крейцерова соната».

— Ну не сравнивайте, не сравнивайте, все очень разные вещи.

— Так что не только огромные тексты у него есть. Нет, они же сами все это понимали. Причем все понимали. Возьмите, Горький, Бунин, Набоков, Куприн, Леонид Андреев — кого ни возьмите, они все понимали, что Толстой — это… Чехов… это запредельно. Это то, с чем нельзя соревноваться.

— Никто и не пытался, конечно.

— Никто и не пытался. Поэтому затмить… нет.

— А я не про затмить. Ведь идет же волна какая-то. Кто-то поднимается на гребне, чтобы потом опуститься. Вот сейчас как у вас ощущение?

— Мне кажется, что Толстой — это как крейсер такой огромный, он может стоять на горизонте, к нему могут не приближаться и даже не замечать, может быть, какое-то время, но говорить, что на его фоне кто-то стал крупнее, по-моему, нет, это невозможно. Да это и во всем мире происходит.

— Ну в общем даже трудно себе представить.

— Ну вот смотрите, провели же это голосование, «Таймс», по-моему, 100 лучших романов мира всех времен и народов. Толстой на первом месте. «Война и мир» на первом месте. Это в общем и мир понимает.

— Ну в общем научился, да.

— Набоков сказал, у него же замечательная эта фраза, сказал, что «Анна Каренина» — это лучший русский роман, потом так подумал и говорит: почему собственно русский? И мировой тоже. То есть, мне кажется, это вещи такие очевидные.

— Я прочел буквально вот накануне 100-летней годовщины, что в Германии вышел то ли 22-й, то ли 23-й перевод «Анны Карениной».

— Вполне возможно.

— Поразительно.

— Я знаю, что появляются новые, новые везде выходят переводы, это сейчас мода такая.

— Нет, значит, у людей… вот как у Толстого находилось, что исправить в 11-й раз, когда он переписывал свой романище, так у этих ребят находится, что в двадцати переводах их не устраивает, что еще хочется сказать иначе. Все-таки очень большая любовь.

— Безусловно. Нет, в Европе сейчас бум Толстого, просто бум. И в Америке тоже. Ну про Японию говорить нечего — там всегда, Толстой — это святое, Толстой и Достоевский. А в Европе невероятный интерес к Толстому и не только, кстати, к Толстому периода «Войны и мира», «Анны Карениной», а к позднему Толстому, к дневникам, письмам. Это переводится, издается во Франции, в Италии, в Германии…

— Серьезно?! Как интересно.

— Конечно. Больше того, в Англии вышли дневники Софьи Андреевны и вызвали очень большой интерес. То есть вокруг Толстого интересуются. Предисловие, правда, ужасное предисловие, написала Дорис Лессинг, Нобелевская лауреатка. Но она целиком на стороне Софьи Андреевны, поэтому…

— Ну естественно…

— … поэтому Толстой у нее — нехороший человек.

— Вообще я бы сказал, что современные Нобелевские лауреаты… лучше бы их к ночи не упоминать. Ну их всех. Специальные ребята. Скажите, пожалуйста, есть ли, на ваш взгляд, мы уже говорили об этом косвенно, но, тем не менее, какие-то удачные кинематографические проекты? Не только в России, вообще везде?

— Я не очень хорошо с этим знаком…

— Не смотрели.

— … да. Я знаю, что в этом году из таких кинематографических… кроме фильма «Последнее воскресение» чего-то значительного…

— Кристофер Пламмер, да.

— … да, ничего такого я не знаю.

— Хорошо. В конце-то концов это уж точно прикладная вещь, без этого уж точно можно было бы обойтись. И теперь, если позволите, от великого Толстого к нам грешным. У вас какие теперь планы? Вы написали биографию Горького, которая имела довольно значительный успех, вот сейчас с успехом написали фактически биографию Толстого, что дальше будете делать?

— Ну пока я думаю еще. Дело в том, что от Толстого трудно отойти…

— Ого!

— … от Горького проще отойти было. Я и не отходил от него, я продолжаю Горьким заниматься. Но от Толстого… когда погружаешься в Толстого…

— Все остальное кажется мелковатым.

— … потом заниматься другим писателем… он по голове очень сильно бьет, очень сильно. Я не стал толстовцем — упаси Боже, но, конечно, когда погружаешься в этого человека… Дело, понимаете, не только в масштабе. Он просто интересный был, он такой был интересный человек, это что-то невероятное.

— Охотно верю. Ну, вот видите, даже от биографии Толстого оторваться невозможно, тем более от Толстого как такового. 100 лет не срок. Всего доброго.

Архив передач "Угол зрения"