Хлопоты под башней Эйфеля

Елена Чудинова
28 декабря 2011, 10:28

Случается один раз в году, что изысканные дамы, обитательницы самого что ни на есть XVI Парижа, встают за прилавки. Некоторые даже повязывают переднички, с рачением принимаясь резать рыбную кулебяку и разливать домашний яблочный сок.

Мне тоже нравится хлопотать вокруг кулебяки, но мое место не в буфете, а в соседнем зале – за столиком с собственными книгами. Но суть дела от этого не меняется. Подписывать книги – не привыкать стать, однако раз в год я не только подписываю, но и продаю их. И складываю полученные деньги в нарочно выданную мне для того красивую жестянку из-под шоколада.

Благотворительный Рождественский базар. Какой аромат XIX столетия в этих словах! С легкой поправкой на эмигрантскую специфику века недоброго: благотворительный русский Рождественский базар в Париже.

На самом деле, конечно, ярмарок этих, устраиваемых обыкновенно монастырями либо религиозными организациями, не одна и не две. Предпраздничная русская парижская жизнь бурлит повсеместно. Просто мне, в силу естественного профессионального эгоцентризма, самым главным кажется тот «Марше Ноэль», что уже несколько лет не обходится без моей особы.

Парижские дамы-патронессы по определению элегантны. Залы еще день назад невзрачного культурного центра близ Эйфелевой башни нарядно разубраны гирляндами и игрушками, сияют и сверкают. Сама башня, вся в огнях, глядит в окна праздничной елкой-переростком. И как же весело раз в год нарочно нарушать от рождения заданное социальное табу – торговать, стоять по непривычную для себя сторону прилавка.

– Эта книга стоит семь евро. Но нарочно для вас я могу уступить ее за восемь.

В жестянке постукивают монетки, шуршат купюры и чеки. В минуты отсутствия читателей мой магнит – прилавок с антиквариатом. Но и здесь есть о чем поторговаться.

– О, нет! За три евро я ни в коем случае этот наперсток не куплю. Вот за четыре я бы еще подумала… А если за пять – возьму без колебаний.

Мне уступают, пока я не выложила шести. Наперсток мой.

Игра в торговлю – как это напоминает детство, пластмассовые овощи, картонные алтыны и гривенники.

Приветственные охи и ахи, поцелуи, объятия… В буфете едят пирожки с грибами и постный борщ, запасаются на вынос солеными огурцами с монастырского огорода…

Словно бы нет вдали никакой бурлящей Москвы, и забыть о политике так блаженно и легко…

Впрочем, совсем поблаженствовать не удается и здесь.

– Да уж, слежу я за вашими радиопередачами... – передо мною воздвигается похожая на мопса ложно-черноволосая дама с раскосым разрезом глаз и маленьким плоским носиком. Сходство с мопсом усугубляет черно-бурое боа на плечах – вылитый собачий хвост. – Делаю выводы. Есть у меня соображения о том, на кого вы работаете…

– Сударыня, сделайте любезность, поделитесь своими соображениями! Без вас мне никак не обойтись, столь разноречивые предположения на сей счет доводится слышать. Ну не могу же я «работать» разом на всех? Хоть одну из злобных сил, я чаю, мы можем назвать в первую очередь?

Увы мне, хвост-боа сердито подпрыгивает, дама гордо удаляется, так и не внеся ясности в мою судьбу. Но даже не успевает испортить настроения. Настроению же и без того недолго быть хорошим – только на эти два шумных и ярких дня.

Быть может, это всего лишь чрезмерное чистоплюйство, быть может… И легче легкого понять тех, кто сейчас пытается хоть что-то предпринять, вопреки всем гримасам безумия. Но каждый делает свой выбор. И если одни самолеты спешно поставляют из Парижа в Москву хмельных без вина авторов детективных романов (впрочем, смею уверить, на Секване эдакой убыли никто не заметил), другие в это же время уносят меня из Москвы в Париж, в теплую суету благотворительных базаров. Не хочу и не могу стоять рядом с ними, и мне смутно, когда им хорошо: тусовщикам, теледивам и прочим невыносимым персонажам ельцинской эпохи.

Мне скажут дело не в них, они – пена, грязная пена событий. Но отчего ее так много, этой пены?

Кто довел до того, что все вспенилось, кто изо дня в день, из года в год не слушал ни единой разумной речи? Сколько – не речей даже, криков отчаянья, звучало отовсюду? И ведь кричавшие, заклинавшие, умолявшие – люди отнюдь не последние, отнюдь не детективного пошиба. И кто, наконец, даже сейчас тупо являет какой-то уж вовсе неприличный пример неадекватности и упрямства? К чему теперь искать у собственной тупости оранжевую изнанку?

Деструктивные процессы шли быстрее, чем формирование настоящей платформы для настоящей национальной консолидации. В результате мы имеем то, что имеем.

Полно, что толку морочить себе голову. Даже стены башни из слоновой кости сегодня прозрачны, как обещанная избирательная мартовская урна. Два добрых дня – вот и все, никуда сегодня не деться от происходящего в скорбном Отечестве.

Еще раз расцеловаться (не перепутать – с русскими троекратно, с французами – только дважды), еще раз обменяться событиями, случившимися после прошлой ярмарки, купить еще одну антикварную пуговицу, подписать еще несколько книг… Торжественно вернуть жестянку, такую потяжелевшую. Недели лесной тишины и дыхания зимнего моря пролетят так же быстро, как парижские праздники.

Что-то станется со всеми нами до следующего Ноэля? Будем уповать на Бога. Ну и еще немножко на русский «авось».

Париж-Провемон