Искусство создания знаков

В постиндустриальном мире сфера культуры из иждивенца экономики превращается в главную движущую силу общества. И главной наукой XXI века будет наука управления социально-культурными процессами

Эта мировая тенденция отчетливо проявилась во второй половине ХХ века и сегодня, как утверждают специалисты, начала ощущаться и в России. В основе ее - исконная приверженность человека к знакам, символам и мифам, которыми он мыслит и которые управляют его сознанием. Если вам в магазине предложат два варианта одной и той же вещи, только на первой будет красоваться этикетка известной фирмы, а на другой - нет, какую вы предпочтете? Ответ очевиден - такова власть знака над нашим сознанием. Она существовала всегда, но начала оформляться в особую профессиональную сферу деятельности лишь в последние десятилетия. Специалисты поняли, что, овладев определенными технологиями, можно влиять на все сферы человеческой жизни, включая экономику, политику, образование и т. д. А зоной конструирования новых знаков и смыслов, необходимых для эффективного управления страной, становится культурная политика - именно в культуре можно черпать материал для них. Появилась и новая профессия - культурный менеджер, с представителем которой мы и беседуем сегодня: о ситуации в сфере культуры рассказывает декан факультета менеджмента в сфере культуры Московской высшей школы социально-экономических наук (Российско-британский магистерский университет), эксперт Совета Европы Сергей Зуев.

- В российской культуре происходит тот же процесс, что и в других сферах жизни: приватизация управления. То есть приватизируется не какая-то вещь, а способность или право на что-то. Более семидесяти лет в России существовал определенный тип культурной политики - распределительный, и в иные периоды он был весьма эффективен: например, в тридцатые годы, когда решалась задача насаждения всеобщей грамотности. Эта модель предполагает некие образцы, которые распространяются из центра на места и несутся в массы. Сегодня процесс тиражирования известных культурных трендов остается, но приходит осознание ценности собственного культурного самопроявления. Дело не только в том, что есть Лувр, Третьяковка или Большой театр, - их можно увидеть по телевизору, но и в том, что любая группа, ощущающая себя как таковая, или нация, или даже отдельный человек получают право на свое культурное самовыражение. И в этом смысле ценность такого самовыражения, скажем, бурятских сообществ где-нибудь за Байкалом ничуть не меньше, чем балет, поставленный в Мариинке: с точки зрения демократизации культуры это явления одного порядка. Такого не могло быть в так называемой европоцентрической (или старой советской) модели, когда есть только нечто в центре, а все остальное - лишь его слабое повторение. Люди начинают - к сожалению, пока лишь изредка - ощущать себя создателями и творцами собственной культуры, но этот кураж - уже огромная ценность.

- Когда этот процесс начался?

- Шевеление началось на уровне профессиональных групп и носило вполне профессиональный характер. В частности, роль паровоза в ситуации с культурой в девяностые годы выполняли музеи - те, которые понимали свою миссию шире, чем просто сохранение набора культурных образцов прошлого. Взять для примера Ясную Поляну, которая становится структурообразующим предприятием на своей территории. Куда идут работать люди из окрестных деревень? В музей, у которого есть школа, пасека, требующий заботы большой лесной массив. Музейщики реализуют разные экологические, сельскохозяйственные проекты и так далее.

- Ясная Поляна - крупный комплекс, понятно, что он может играть стержневую роль. Но такие есть не везде.

- Здесь проявляется мировая тенденция. Вспомним действующую в Англии программу возрождения старых индустриальных центров средствами культуры. Оказывается, что такие вещи, как культурный туризм, информационные технологии, работа с городской средой, с определенными формами поведения, ориентация на экономику свободного времени, могут повлиять на образ территории и на то, как люди там живут. К нам в Россию это понимание тоже приходит, хотя и с небольшим опозданием - десять-пятнадцать лет. И дело вовсе не в масштабе таких центров, как Ясная Поляна, Соловки или Пушкинские Горы. Вот городок Крапивна недалеко от Ясной Поляны, населения - около трех тысяч, и совершенно непонятно, чем оно может там заниматься. Все прежние формы деятельности захирели: какие-то ремонтные мастерские, пищевка - все в руинах. Ясная Поляна берет городок в свою орбиту и возрождает там традиционные ремесла: производство пастилы, варенья, кузнечные и плотницкие мастерские. Они будут работать не только на внутренние нужды, но и на туристическую отрасль. Это один путь. На Соловках, скажем, проблемы другие: там музейному руководству пришлось налаживать непростые отношения объекта федеральной собственности, музея "Соловки", с новым владельцем монастыря, церковью, в условиях, когда оба объекта находятся на одной территории. Кроме того, Соловки - это остров: пришлось налаживать транспортное сообщение и решать другие хозяйственные задачи.

- Почему культура - отрасль повсеместно по преимуществу остаточная - выдвигается на такое серьезное место?

- Это феномен постиндустриального общества: культура из "экономического иждивенца" превращается в ресурс. Причем социально-культурное проектирование - процесс сложный, так как идет без прототипов, в отличие, скажем, от инженерных разработок. Мы не можем пройти тот же путь, который прошли другие. Станок можно поставить тот же самый, а в культуре, в образовании, в информационном поле надо искать свои пути. Есть, конечно, общие принципы, но все же это чистое творчество, причем привязанное именно к данной местности.

- Нет ощущения, что почва, из которой все это должно прорастать, полностью вытоптана советскими временами и десятилетием безвременья?

- Знаете, есть три типа культурной политики. Первую называют харизматической: существуют несколько имен или культурных трендов - знаковых, известных всей стране, и в них надо вкладывать - это приоритет. Ну, я условно назову, скажем, Большой театр или Клавдию Шульженко. Эта модель сегодня весьма характерна для националистических правительств Европы, например Австрии. Они активно продвигают свои символы - имена и культурные традиции.

Ценность культурного самовыражения, скажем, бурятских сообществ где-нибудь за Байкалом ничуть не меньше, чем балет, поставленный в Мариинке: с точки зрения демократизации культуры это явления одного порядка. Такого не могло быть в старой советской модели, когда есть только нечто в центре, а все остальное - лишь его слабое повторение

- Тирольский фольклор, например, который буквально не сходит с голубого экрана на каналах, транслируемых за границу.

- Вторая модель характерна для французов, она начала насаждаться еще в шестидесятые годы министром культуры Андре Мальро и продолжена в восьмидесятые Жаком Лангом. Это социал-демократическая модель: есть культурные вершины, и надо обеспечить доступ к ним самых широких слоев населения: устраивать передвижные выставки, гастроли театров в провинции, снижать цены на билеты и так далее.

- Искусство должно принадлежать народу...

- Именно. И наконец, третья модель - культурная демократия. Она требует совсем другого типа работы. И когда мы спрашиваем себя, была ли в советское время вытоптана культурная почва, надо исходить из того, что тогда мы шли по первой или по второй модели. А сейчас мы работаем в гораздо более широком диапазоне целей. Сверхзадача для нас - высвобождение общественных энергий путем создания благоприятных условий.

- Например?

- В Самарской области есть много небольших индустриальных центров, и там один из моих коллег запустил проект под девизом "Узнай свой город": жители включаются в составление мозаичного изображения своего города, тех знаков и образов, которые, с их точки зрения, символизируют его будущее. Нечто подобное должно быть проделано и в ряде соседних городов. Затем из всей этой массы образных представлений в каждом городе отбирается по десятку лучших и организуется передвижная выставка, предлагающая совокупный знаковый портрет всего региона. Идея принадлежит музейщикам из Новокуйбышевска - небольшого индустриального городка под Самарой.

Или другой пример. В городе Епифани под Тулой сотрудники музея "Куликово поле" выдали на руки всем желающим порядка тысячи фотоаппаратов, обыкновенных "мыльниц" (сразу скажу, что не пропал ни один из них, только несколько штук сломались). И было предложено снимать то, что люди считают самым главным, самым красивым в своем городе - его знаком, символом. Молодежь, конечно, была более активна, но приняли участие и люди зрелого возраста. Сделали несметное количество фотографий, из которых организаторы скомпоновали огромное панно - его фрагменты выставлялись на перекрестках, на стендах в центре города, в наиболее людных местах. Вся акция вызвала большой энтузиазм жителей и имела громадный успех.

- А как вы работаете с селом?

- Вот сельский район под названием Кошки. В этих Кошках полтора года назад к власти пришли энергичные местные мужики. И если до того из двадцати пяти районных предприятий прибыльных было только четыре, то сегодня - уже восемнадцать. Так вот эти начальники, по преимуществу бывшие председатели колхозов, начали вкладывать деньги в культуру. Что-то сумел им доказать тот человек, который возглавляет районный департамент культуры: он утверждает, например, что культура - это рычаг для создания на селе бизнес-инкубатора. Он рассказал мне, как в Кошках восстанавливалась мельница. Что такое старая мельница? Это малый бизнес - мукомольня, маслобойня и так далее. Но не только. Прежде всего это образ жизни. А как должен жить современный мельник, какое у него должно быть жилище, где должны учиться его дети, как должна быть устроена гостиная в его доме? Вот она, культура. Или, например, плотины на малых речках. Столько шуму по поводу малой энергетики, но ведь вот же она! Через восстановление старых плотин, а также элементов традиционного образа жизни в этих местностях выходим на реальный экономический эффект.

- И он уже есть?

- С плотинами это пока планы, а мельница есть, и даже не одна. И это именно то самопроявление, о котором мы говорим. Конечно, приведенные примеры не панацея: Кошки - деревня со всеми вытекающими последствиями: много пьют и балуются наркотиками. Но подход к культуре уже другой: идет работа со средой, а там положительный потенциал накапливается очень медленно. У культурного действия шаг гораздо больше, чем у действия индустриального, должна появиться привычка к определенному стилю жизни. А смена стиля жизни как системы символов - это серьезный перелом. Да, сегодня все процессы ускоряются, и сейчас такой перелом это вопрос пяти-восьми лет, а не двадцати, как сто лет назад. Но уж точно, что работу со средой нельзя планировать из одного центра: распоряжение высокого начальника здесь ничего не даст. Должен быть круг заинтересованных людей, как в случае с нашим мельником.

- Кстати, о мельнике... Он что за человек и в каком возрасте?

- Вполне зрелый мужик, обремененный семьей. Согласился на эксперимент, втянулся и уже находит в этом удовольствие. Со вкусом обсуждает - грубый помол, мелкий помол. Предприятие доходное, семья вполне довольна. Вообще Кошки - город контрастов, хотя считается селом при десяти тысячах жителей. Там, например, три полных школы-десятилетки, одна из них вообще забита под завязку - тысяча двести детей. Для сельской местности не типично.

В этом смысле, если вернуться к вопросу о принципах культурной деятельности, то я бы подчеркнул, что необходимо сочетать все ее формы, в том числе и вполне традиционные советские - через дома культуры. Вообще федеративный способ управления появляется там, где есть разные уровни, а у них - пересекающиеся зоны компетенции: и по вертикали, и по горизонтали. Общие зоны ответственности. И дело не в дележе власти или ресурсов, а в том, что все вынуждены договариваться: только так возникает реальный федерализм.

- То есть у нас он в зачаточном состоянии?

- Да, налицо лишь слабые ростки. Пресловутая проблема разграничения полномочий навязла на зубах, а реальных сдвигов мало. Пока она понимается так: я отвечаю за это, ты - за то, и каждый сам по себе - никакого федерализма не будет, потому что федерализм это коммуникация. То же самое и с культурой: разные модели культурной политики должны друг на друга накладываться, откуда и возникают креативные зоны.

Вот еще один интересный феномен, который ярко проявился в Красноярске, где есть музей "На Стрелке". В девяностом году в крае построили новый музей Ленина - представляете? Стоит коробка, нет ни фондов, ни традиции, ни средств - ничего. И наступает девяносто первый год. Что со всем этим делать? Тамошние музейщики, от полного отчаяния наверное, придумали красноярскую биеннале - международную, заметьте - современного искусства. И в результате в середине девяностых они за свою деятельность получили приз Совета Европы как лучший европейский музей года. Классический, я бы сказал, пример смешения и переинтерпретации моделей культурной политики.

- Но это все на низовом уровне. А руководство регионов лицом к культуре так и не повернулось?

- Сдвиги есть. Вот вам инициатива сверху - программа "Культурная столица" Приволжского федерального округа - по аналогии с европейской "Культурной столицей". Суть в том, что выбирается, пока исключительно политическими средствами, некий город и назначается культурной столицей на текущий год. Но для некоторых городов это чуть ли не единственная возможность выжить. В год, когда программа возникла, первой столицей стал Ульяновск - губернатором только что выбрали генерала Шаманова, и это была одна из его первых акций. Что такое Ульяновск, все знают: громадный ленинский мемориал, а вокруг экономическая ситуация, законсервированная на уровне начала девяностых. Глубоко депрессивная область, и вдруг культурная столица - это был поступок, ведь в округе есть из чего выбирать. В тот год на культуру областным правительством было отпущено сто шестьдесят процентов от планировавшихся в бюджете расходов, мэр города тоже раскошелился, и сегодня многие убеждены, что эта акция дала толчок общественному оживлению. В этом году культурной столицей выбран Киров (бывшая Вятка), а за будущий год буквально бьется соседний с Ульяновском Димитровград - город атомной энергетики. А вы представьте, что означает для того же Ульяновска приезд в город компании британских диджеев? Или фестиваль немецкого кино?

В девяностом году в Красноярском крае построили новый музей Ленина - представляете? Стоит коробка, нет ни фондов, ни традиции, ни средств - ничего. И наступает девяносто первый год. Что со всем этим делать? Тамошние музейщики, от полного отчаяния, наверное, придумали красноярскую биеннале - международную, заметьте, - современного искусства. И в результате в середине девяностых годов они за свою деятельность получили приз Совета Европы как лучший европейский музей года

Плюс к тому в акции участвуют иностранные фонды, в частности Фонд Сороса со своей программой "Культура". Все быстро сообразили, что это очень перспективно: ведь вслед за подобной акцией можно ожидать оживления и в общей социально-экономической ситуации. Вот вам два культурных действия: в Кошках - на уровне сельсовета и в Ульяновске - на уровне федерального округа.

- Советская культурная инфраструктура была мощной, но сегодня она лежит в руинах. Что из ее обломков можно использовать, помимо упомянутых домов культуры?

- Серьезным ресурсом являются библиотеки, которым выпала особая роль: это не просто место, где хранятся книги, это информационный терминал. На российских расстояниях это принципиально важно. И если в Нижневартовске, Ярославле или Кудымкаре Коми-Пермяцкого автономного округа библиотека есть, то там и среда другая. Вообще это вопрос институциональной реформы: каким образом оставшиеся от советских времен обломки культурной инфраструктуры можно переинтерпретировать в современном контексте. Надо понять: музей это храм, где благоговейно ходишь и ничего нельзя трогать руками, или музей это форум? Библиотека это просто хранилище книг, или это информационно-ресурсный центр? Дом культуры на селе это место юбилейных отчетов или возможность коммуникации и демонстрации знаков и метафор современного типа жизни? И так далее.

- А населению это все нужно?

- Вы даже не представляете, до какой степени. В начале девяностых и в голову бы не пришло, что через несколько лет театры будут забиты до отказа, а в музеи будут стоять очереди: общий пессимистический настрой создавал ощущение конца света. Но сегодня есть все основания говорить о расцвете культуры. А как иначе можно оценить то, что количество театров, например, за несколько лет увеличилось вдвое? То же самое и с музеями: повсюду открываются новые - муниципальные, частные.

- В чем же дело? Страна если не лежит на боку, то в лучшем случае стоит на четвереньках. Может быть, все начинается именно с культуры?

- Начинается и заканчивается. Мераб Мамардашвили сказал замечательную фразу: культура это то, что остается, когда я все забыл. Мы пережили колоссальный слом, шок. Мы всс забыли, но осталась культура, и она начинает пробиваться. Это не значит, что уже все хорошо. Напротив, во многих местах ситуация чудовищная, особенно удручает низкая компетенция людей, которые должны профессионально заниматься культурой. Вот серьезная проблема - жизнь современного Севера: сегодня ее характер определяется присутствием там крупных корпораций, которые заинтересованы главным образом в выкачивании оттуда сырьевых ресурсов и мало заботятся о поддержании каких-то стандартов жизни. Северные города это не города - это вахтовые поселки. Там очень обедненная среда и низкая квалификация культурных работников, которые не понимают, что происходит. А когда чиновник утрачивает понимание происходящего, у него срабатывает один рефлекс - держать власть. Все, что не подпадает под определенный стандарт, распознается как претензия на власть и отсекается. Так происходит не только на Севере.

Новые формы культурной работы, конечно, не всеохватны, и половина населения страны остается за их пределами. Взять те же Кошки: там далеко не всех интересуют бизнес-инкубаторы или малая энергетика. Я бы даже сказал, что это интересует меньшинство, но оно уже настолько заметно, что становится социологической величиной. Я говорю скорее о надеждах, чем о реальных процессах, но тенденция явно на повышение. В Самарской области сделана ставка на ряд авангардных фермерских хозяйств. А что такое современный фермер? Это человек, которые живет в определенном окружении: ему надо учить детей, организовать свой дом как некое культурное целое, как систему символов. Может, он и слов-то таких не знает, но это надо делать. Программный ход - это сращение новых культурных инициатив (знаков) с другими аспектами человеческой жизни.

- Вот вы работаете с окружающей человека средой. Но ведь известно, что русского человека окружающая среда всегда оставляла равнодушным, и это отмечали русские философы: он душой устремлен вверх и вдаль - к Богу и в пространство, он не видит покосившегося сарая, обвалившегося забора. Это его не волнует. Не безнадежным ли делом вы заняты?

- О России "вообще" говорить сложно - ведь исторически страна существует в абсолютно разных временах: есть территории, живущие в восемнадцатом веке, а есть живущие в двадцать первом. И экономически тоже. И я бы не рискнул делать обобщения даже относительно европейской части. Как-то в Ульяновске (а это родной город не только Ленина, но и писателя Гончарова) мне рассказали, что была идея назвать именем Обломова улицу, перпендикулярную улице Ленина. И как бы тогда называлась площадь, расположенная на перекрестке? Это я к тому, что в России есть всс. Сосуществуют разные потенциалы, и это управленческий вопрос, какой из них можно акцентировать, а какой - притушить. То есть нужна стратегия. Ведь когда Амстердам в семидесятых-восьмидесятых годах объявил себя открытым городом европейской культуры, это был не просто лозунг: была провозглашена стратегия развития города, на которой строились экономика, социалка, образовательная политика. То же самое сейчас делают британцы, объявившие Ливерпуль - портовый город - центром культуры и делающие именно культуру доминантой его развития.

- А вы можете как-то обозначить, пусть обобщенно и приблизительно, политико-культурное лицо крупных региональных кустов?

- Попробуем. Есть, например, предпосылки для складывания нового "Северного пути". Может быть, не транспортного, как раньше, скорее гуманитарного: культурно-образовательного, информационного, медийного. Когда перед Российской империей вставали новые задачи, всегда усиливался интерес к этим параллелям: Северный морской путь, Транссиб - это опорные лафеты, на которых выстраивалась европейская политика. Упершись в них спиной, можно было обратиться лицом к европейским реалиям. Консолидация Севера сегодня налицо начиная с его европейской части - Архангельской губернии - вплоть до Чукотки. Другой мегарегион - это, конечно, северо-запад европейской части России. Это фактически транзитная территория, регион-мембрана. Что означает, например, что Псковская губерния стала пограничной? О Калининграде можно даже не говорить. Поэтому принципиальной здесь стала разработка всяких моделей трансграничности в широком смысле - культурно-образовательной, информационной, экономической. Главное - обмен, контакты, ведь это наиболее интегрированная в Европу часть страны. Далее - центр России: он просто насыщен перспективами современных технологий. Юг европейской части - Ростов, Краснодар, Ставрополье: откуда там столь пристальное внимание к такой традиции жизни, как казачество? Это попытка консолидации местного населения одновременно с усилиями по самоидентификации. Но ведь традицию нельзя просто возродить - ее необходимо переинтерпретировать в современном контексте.

- В данном случае контекст, по-моему, весьма способствует такому возрождению.

В начале девяностых и в голову бы не пришло, что через несколько лет театры будут забиты до отказа, а в музеи будут стоять очереди: общий пессимистический настрой создавал ощущение конца света. Но сегодня есть все основания говорить о расцвете культуры. А как иначе можно оценить то, что количество театров, например, за несколько лет увеличилось вдвое?

- Да, но есть ее восстановление на уровне чуть ли не музейном - в смысле штанов с лампасами, а есть возрождение способа жизни, который диктуется осознанием значения этих территорий для остального странового пространства. Рядом Кавказ, Каспий, и регион волей-неволей оказывается втянут в орбиту геополитики. И все культурные формы жизни должны это учитывать. Есть Урал со своим промышленным наследием, во многом уникальным. Есть Дальний Восток, втянутый в сферу влияния Азиатско-Тихоокеанского региона, с теми культурными формами и с теми опасностями, которые там присутствуют: фактически идет ползучая аннексия региона.

- Там культурный процесс идет - хоть какой-нибудь?

- Я там бывал. Есть такое понятие "культурная безопасность", так вот: на Дальнем Востоке речь идет о явной опасности. Но если идею "культурной безопасности" европейцы трактуют как защиту от всеобщей макдоналдизации, то для нас она имеет гораздо более сложное наполнение. Дело не только в том, что плотность населения там на порядок ниже, чем в сопредельном государстве, хотя эта демографическая масса ощутимо нависает. Проблема в том, что данной опасности нечего противопоставить. Китайцы несут свои формы общежития, свою традицию и закрепляют ее на нашей территории - как чайнатауны по всему миру. Такова китайская диаспоральная политика: они внедряются не за счет своего количества или экономической эффективности, а воспроизводя свой способ жизни, который оказывается очень адаптивным в любых агрессивных средах. Примерно то же самое делала послевоенная Япония в отношении Юго-Восточной Азии, но не в военном формате, а в экономическом. И цели своей достигла, а это, безусловно, культурная политика - использование своего исторического мифа. Будь то миф о "Дальнем Западе", "Священном ветре" или исторической миссии страны и народа. А на что может опереться российское население на Дальнем Востоке? Непонятно. Проявленной традиции нет, нет даже знака, метафоры или девиза, которые могли бы лечь в основу шага развития.

- Есть, напротив, ощущение, что люди там живут как бы в подвешенном состоянии.

- Да, а чего им сопротивляться? Отсутствует культурное наполнение - нет воли к жизни. Вспомните американский миф о Дальнем Западе: количество людей, которые продвигали фронтир - западную границу, было невелико. Но, как говорил Гумилев, уровень их пассионарности был очень высок. Какую роль играл Владивосток в советское время? Город-символ - элемент некой системы, имевшей свою миссию. С развалом системы исчезает и миссия. А России девяностых годов Дальний Восток, по сути, был не нужен. Потому так резко поднялся и уровень претензий Японии на острова Курильской гряды: мы не знаем, что с ними делать, и это видно невооруженным глазом. Если бы люди на Шикотане или Сахалине, говоря в военных терминах, ощущали себя как военный форпост, ситуация была бы другой.

- А вот на Кубани и в Ставрополье такого смыслового провала нет.

- Да, все тамошние проявления общественной активности, в том числе и не вполне корректные и адекватные, объясняются именно представлением региона о себе как о форпосте. И эта энергетика сильно чувствуется - достаточно туда приехать. А вот Север объединен другими ощущениями - осознанием себя как участника мировой системы разделения труда, пока на сырьевом уровне. Хотя понятно, что долго на этом не протянешь.

- Речь идет об очень серьезных вещах - о территориальной целостности государства. Вы уверены, что это сфера ответственности культурной политики, а не государственной идеологии, скажем? Или национальной идеи?

- Но это самосознание людей - как они про себя думают. Это воспоминание о себе в истории: традиция, смысл жизни, самоидентификация. Со словом "идеология" я был бы поосторожнее, потому что мы так называли то, что насаждалось от одних к другим: в политической элите есть представление о политической необходимости, оно обосновывается и несется в массы. Это более искусственный процесс. Что же до национальной идеи, то тоже вряд ли - слишком силен региональный аспект. Ведь, скажем, сетевое единство северных территорий с помощью иной системы знаков можно, в принципе, переформатировать: из "экономического или военного форпоста" в "носителя культуры монастырей, очаг религиозной традиции и религиозного искусства".

Искусство в рамках культуры выполняет роль интерпретатора и критика всех этих стандартов и традиций. Ведь что такое искусство? Это нетривиальный взгляд на привычные вещи. И "искусство создания знаков" - культурная политика - тоже не является здесь исключением. Вот интересный случай из этого ряда: где-то на Севере собрались праздновать юбилей Ермака. И возникла проблема: оказывается, малые народности смотрят на эту фигуру иначе, чем мы. Кому-то в голову пришла гениальная идея - провести фестиваль конкистадоров, пригласить татар, испанцев. А заодно вспомнить и Ермака. В итоге получилось интересное международное событие, и это - простейший пример интерпретации: на фестивале завоевателей от русских выставить Ермака, от татар - Мамая и так далее.

- Это была просто удачная находка или нечто закономерное?

- Это культурная технология. Если такими вещами заниматься технологично, то надо, к примеру, придумать юбилей, стянуть под него ресурсы и сделать его спусковым крючком ваших стратегических планов. В Самаре мне рассказывают: а ты знаешь, что на территории нашей губернии произошло крупнейшее сражение Средневековья? Здесь столкнулись Тимур с Тохтамышем, и масштаб битвы не идет ни в какое сравнение ни с чем подобным. Мы не за того и не за другого, но это культурный факт, с ним можно поиграть. Или пятисотлетие российского чиновничества - чем не дата? Классический пример культурной интерпретации - шотландская история с лохнесским чудовищем, а на выходе полумиллионный туристический бум в течение уже многих лет. А ведь этот Лох-Несс - дыра дырой, скучнейшее место: дурят обывателя, но делают это технологично: все остаются довольны. Пример, конечно, забавный, но если попытаться выделить главное из всего сказанного, то я бы подчеркнул следующее: для работы со знаками более всего важен вопрос интерпретации. Да, есть традиции, линия культурной инерции, память о себе, но сами по себе они не работают. Необходимы особые приемы, чтобы их тактично переформатировать во что-то прикладное. Так, как в восемнадцатом-девятнадцатом веках наработки фундаментальной науки были переинтерпретированы в инженерные разработки, что дало толчок промышленно-экономическому буму. Под тем же знаком будет проходить и двадцать первый век, только на сей раз это будет революция гуманитарных менеджеров: в ход пойдут наработки в психологии, социологии и особенно в культуре. Мы стоим на пороге эпохи бума прикладных культурных технологий.