Тоска по золотому веку

Галина Юзефович
23 мая 2005, 00:00

Отечественный читатель страдает комплексом исторической неполноценности. Историческая проза превратилась в один из самых непрестижных жанров современной российской литературы

"Я изнасиловал историю, зато у меня от нее были дети". Эту фразу, более ста лет назад сказанную Александром Дюма, без зазрения совести может использовать в качестве девиза любой сочинитель исторических романов. В самом деле, без искажений фактов художественная историческая проза невозможна. Это первое правило беллетриста, из которого закономерным образом вытекает правило второе и главное: для исторического романа все эпохи равно хороши. Не существует периодов "романтичных" и "неромантичных", "литературных" и "нелитературных", "интересных" и "скучных". Все зависит исключительно от угла зрения и меры литературного дарования автора - хорошо аранжировать можно абсолютно любую фактуру: и древний каменный век на территории Западной Сибири, и эпоху первоначального накопления капитала в Южном Китае.

Эти два обстоятельства прекрасно известны западным производителям исторического чтива, за последние двести лет, начиная со времен Вальтера Скотта, превратившим историю своих стран в один из самых ходовых товаров на рынке художественной прозы. Необозримое временное и географическое пространство от древней Этрурии до средневековой Скандинавии и от неолита до Второй мировой войны служит питательной средой для бесчисленных романов. Из подлинно великих книг вроде "Имени Розы" Умберто Эко прорастает мелкотравчатая поросль наподобие гиперпопулярных детективов английской детективщицы Элис Питерс, повествующих о расследованиях средневекового монаха-францисканца отца Кадфаэля. Изящные литературные стилизации букеровской лауреатки Антонии Байетт ("Ангелы и насекомые"), со скрупулезной тщательностью воспроизводящей все приметы викторианского стиля, уравновешиваются глубокими философскими романами-реконструкциями оксфордского профессора Йена Пирса (на русском изданы его "Перст указующий" и "Сон Сципиона"). Роберт Харрис окучивает делянку альтернативной истории, вовлекая в орбиту своих интересов все новые и новые эпохи, Артуро Перес-Реверте основательно и подробно обживает испанскую историю, итальянец Джузеппе д'Агата в очередной раз проходится по тамплиерской тематике, швед Карл-Йоганн Вальгрен успешно паразитирует на европейском XVIII веке.

В России же ситуация принципиально иная. Несмотря на то что, по сути дела, именно с исторического романа началась в 20-е годы XIX века русская проза, в последнее десятилетие этот жанр погрузился в пучину упадка, где пребывает и поныне. Причина такого последовательного отказа от литературного осмысления собственной истории, видимо, связана с представлением о непрестижности этого занятия.

"Все не так!"

Пожалуй, именно эта знаменитая фраза Владимира Высоцкого точнее всего описывает свойственное значительной части наших сограждан отношение к истории собственной страны. Чуть более пространную формулировку того же предложил ста пятьюдесятью годами раньше Чаадаев: "Окиньте взглядом все прожитые нами века, все занимаемое нами пространство, - вы не найдете ни одного привлекательного воспоминания".

В самом деле, что хорошего в российской истории? Там, где у всех нормальных людей располагаются античность, веселые викинги в рогатых шлемах и готическая архитектура, у нас лишь шкуры, дикость да несимпатичный кровожадный Перун. У них - рыцари в нарядных латах, у нас - унылое татаро-монгольское иго. У них - элегантные мушкетеры со шпагами, у нас - нелепые стрельцы с карикатурными пищалями. Список можно продолжать едва ли не до бесконечности. Эта картинка укоренена в сознании практически каждого российского гражданина, посещавшего среднюю школу. Именно она оказывает роковое влияние в том числе и на восприятие отечественной исторической беллетристики: даже те люди, которые в целом не прочь почитать о далеком прошлом, по большей части с трудом подавляют зевок, если речь заходит о прошлом отечественном. Да и сколько-нибудь заметные писатели не торопятся испытать себя в историческом жанре: так, из пятерки самых продаваемых отечественных авторов (Сорокин-Пелевин-Толстая-Улицкая-Акунин) с историческим материалом работает только последний.

Непрестижные

Природа не терпит пустоты, и потому пространство, не освоенное серьезными литераторами, немедленно оказывается прибежищем сочинителей бульварных, а также тех, кого в литературной среде принято называть застенчивым эвфемизмом "патриоты". Поэтому не стоит удивляться, что отношение к историческим романам в читающей среде можно охарактеризовать как настороженное. Едва ли не каждый том в сусально-славянской обложке грозит читателю либо "эротикой и сексом в допетровской Руси" и "кровавыми убийствами при дворе Алексея Михайловича", либо облеченными в более или менее связную форму плачами и причитаниями по загубленному инородцами величию России. Исключения, впрочем, встречаются - немногочисленные, но порой занятные.

С появлением в 1995 году эпохального романа Марии Семеновой "Волкодав" вся славянская, дохристианская древность разом отошла в область фэнтези. Желающие копаться в историческом материале и создавать романы с претензией на достоверность исчезли немедленно, ведь под рукой оказался готовый рецепт успеха. Назови героя Валидубом, противопоставь ему злобную Кикимору, перенеси действие книги в какое-нибудь Берендеево царство, но при этом позаимствуй основные коллизии из классического европейского фэнтези - и дело сделано. Так целый исторический пласт оказался для сочинителей классического исторического романа фактически утерян.

Эпохе феодальной раздробленности повезло еще меньше. Едва ли не единственным автором, во мраке безвестности осваивающим эту историческую нишу на протяжении последних двадцати лет, остается Борис Васильев. Многие помнят, что пару лет назад "Идущие вместе" предлагали обменять произведения Пелевина, Сорокина и Карла Маркса на собрание сочинений этого достойнейшего во всех отношениях автора. Но не многие тогда обратили внимание на предлагавшийся к обмену роман Васильева: это был "Александр Невский" - часть монументальной исторической эпопеи Васильева о русских князьях, на сегодняшний день состоящей из пяти романов. Чтение это вовсе не ужасное, разве что слишком уж стерильное и оттого весьма скучное.

Пожалуй, именно русское средневековье может считаться самым заброшенным периодом отечественной истории, и потому даже весьма достойные и профессиональные книги, повествующие об этом времени, зачастую проходят незамеченными. Лучший тому пример - отличный и весьма современный по стилистике и духу прошлогодний роман Игоря Ефимова "Новгородский толмач", не продвинувшийся, увы, далее лонг-листа Букеровской премии.

Несколько лучше дела обстоят с веком XVIII - достаточно упомянуть букероносных "Вольтерьянцев и вольтерьянок" Василия Аксенова, пусть и в несколько эксцентричной манере, но все же повествующих о екатерининской эпохе. Что же касается первой половины XIX века, то здесь комфортно раскинулся, по сути дела, один лишь детективщик Пантелеймон Бецкой, механически перенесший сюжетные механизмы акунинского "Азазеля" в 1800-е годы.

Существует, разумеется, отдельный жанр фантасмагорического романа-эпопеи (например, нашумевший несколько лет назад роман Владимира Шарова "До и во время", "Азбучные истины" Владислава Петрова или "Укус ангела" Павла Крусанова), в которых зачастую охватываются разом несколько веков отечественной истории, однако, если говорить по совести, подобные книги правильнее относить к разряду не собственно исторического романа, но чистой воды фантастики.

После Акунина

Честь открытия того, что отечественная история может поставлять материал не просто для душеполезного подросткового чтения, но и для захватывающего взрослого чтива, принадлежит Борису Акунину. До него пейзаж отечественной исторической прозы представлял собой выжженную пустыню с редкими куцыми оазисами. Да и сейчас желающих писать о "скучных" и "неправильных" периодах до смешного мало. Вероятно, здесь в действие вступает некий естественный механизм стыдливости, предписывающий не выставлять на всеобщее обозрение неудачные факты собственной биографии, да и вообще не выносить сор из избы. "Приличных" же эпох, в которые все происходило более или менее так, как надо, оказывается до смешного мало, и, конечно, главная наша гордость - это недолгое и неспокойное, но при этом сравнительно сытое и, как принято говорить, прогрессивное время "русского капитализма" второй половины XIX - начала ХХ века.

Именно на этой исторической площадке расцветают самые разные литературные дарования - от упомянутого уже Акунина до убогого Валентина Лаврова с его "Графом Соколовым - гением русского сыска" и альтернативных историков Кокарева и Руги, в своей исторической утопии "Золото кайзера" упразднивших Октябрьскую революцию и тем самым продливших "русский капитализм" чуть ли не до сегодняшнего дня. Более того, тем же периодом бредят даже так называемые серьезные писатели. Когда до исторического материала дошли руки у вездесущего Дмитрия Быкова, на свет появилась "Орфография", и хотя действие этого романа разворачивается по большей части во время революции, все его герои постоянно апеллируют к собственному дореволюционному опыту и, в сущности, продолжают жить утраченным. Самые эффектные страницы нового романа букеровского лауреата Михаила Шишкина "Венерин волос" - тончайшая литературная стилизация под дневник девочки-гимназистки 1913 года.

Из сферы литературной мода на эпоху "русского капитализма" перекочевала в область визуальную: фильм "Турецкий гамбит" - подлинный гимн русскому империализму - догнал по сборам в прокате тинейджерский "Ночной дозор", над страной с успехом прошумел акунинский же "Статский советник", на Первом канале не так давно закончился показ пафосного и немыслимо дорогого сериала Владимира Хотиненко "Гибель империи", в ностальгических тонах поведавшего телезрителям о последних годах российской государственности, а СТС успешно прокрутило уже два сериала, основанных на событиях Серебряного века - "Грехи отцов" и "Талисман любви".

Мода на то или иное время - вещь не новая. В начале восьмидесятых с легкой руки Натана Эйдельмана вся советская интеллигенция буквально заболела декабристами. Валентину Пикулю после выхода его романа "Фаворит" удалось в кратчайшие сроки популяризировать эпоху Екатерины II. Во второй половине восьмидесятых, накануне празднования двухсотлетия Великой Французской революции, всю Европу всколыхнул интерес к временам Марата, Дантона и Робеспьера, а также к предшествовавшему им Старому режиму (кстати, именно на этой предъюбилейной волне появилась одна из самых знаменитых книг конца ХХ века - "Парфюмер" Патрика Зюскинда). В разгар перестройки лихорадочное освоение отечественной истории ХХ века на непродолжительное время захватило писателей-публицистов вроде Анатолия Рыбакова, принявшихся наперебой облекать в художественную форму свои филиппики сталинскому режиму. Сегодня же мы все можем наблюдать всплеск умиленного интереса к советскому времени - особенно к застойной его части, в которую успела вырасти и сформироваться значительная часть сегодняшней социально активной публики. Именно поэтому сериалы вроде "Брежнева" или "КГБ в смокинге" показывают историческую действительность словно бы подернутой легким романтическим флером - как, собственно, и положено вещам ностальгическим. Впрочем, этот последний пример относится к сфере скорее эмоциональной, нежели интеллектуальной, и в силу этого его следует классифицировать не как проявление подлинного интереса к отечественной истории, но как сентиментальное пристрастие к собственным воспоминаниям о счастливом советском детстве-юности.

Однако нынешнее повальное увлечение "русским капитализмом" - явление несколько иного характера. Точно так же, как в советское время успехи экономики принято было сравнивать с уровнем 1913 года, сегодня мы отмеряем от той давней поры уровень цивилизованности в целом. Мода на времена Александра III и Николая II - не свидетельство интеллектуальной и эмоциональной созвучности того периода нашей сегодняшней жизни, но скорее форма эскапизма - признак нашей неудовлетворенности тем, как обстоят дела сегодня. Зачитываясь романами о Фандорине, мы словно бы признаем: вот он - наш утраченный золотой век, время, в которое все мы хотели бы вернуться и на которое с готовностью променяли бы сомнительные блага нынешней цивилизации.

Наличие такого исторического "золотого века" характерно более или менее для всех наций - другое дело, что, как правило, их бывает несколько (так, например, англичане с равным удовольствием грезят и о временах короля Артура, и о викторианской Англии). В России же "золотой век" строго один, а на всех прочих эпохах лежит постыдное клеймо "неправильности" и, следовательно, "непрестижности". И потому удачные художественные книги, повествующие о русской истории от Гостомысла до середины XIX века, - буквально наперечет.

Пересмотр подобного рода восприятия отечественной истории безусловно назрел. Способность освободиться от чувства жгучей нравственной ответственности за действия предков, умение отказаться от эмоционального восприятия собственного прошлого и взглянуть на него отстраненным взглядом - одна из ключевых примет адекватного и гармонично устроенного общества. В этом плане укоренение моды на время рубежа XIX-ХХ веков можно считать положительным симптомом. Вполне вероятно, оно станет лишь первым - но далеко не последним - шагом к освоению "родной старины". Если же этого не произойдет и акунинский прорыв не будет поддержан, нам долго еще придется презрительно морщить нос при упоминании персонажей отечественной истории, килограммами поглощать переводную историческую беллетристику и, как на раззолоченную икону, молиться на времена, когда крепостных уже не было, но большевики еще не появились.