Подстрочник для бестселлера

Александр Гаррос
26 июня 2006, 00:00

Нынешний бум переводной литературы не должен нас обманывать. Профессия литературного переводчика в сегодняшней России — вымирающая

Последний роман культового у нас Чака Паланика «Дневник» издан во вполне престижной серии «Альтернатива» вполне могучего издательства АСТ. Читая его, мы сплошь и рядом натыкаемся на несовместимые с правилами русского языка фразы. То героиня «ложила мазки» на холст. То герой «обезумствовал». И добро бы имел место экспрессивный неологизм или там нарочитая, несущая смысл неправильность — нет: налицо элементарная переводческая халтура. Однако же прошедшая все фильтры (редакторский, к примеру) — и вполне заурядная в сегодняшнем издательском контексте.

Это происходит сплошь и рядом. И это не случайность, но тенденция, невзирая на то, что переводная проза занимает в нашем круге чтения огромный сектор, что в кои-то веки актуальные и значимые зарубежные новинки поступают на отечественный рынок без многолетнего промедления, что Паланик, Мураками, Бегбедер или Уэльбек в России культовы ничуть не менее, чем во всей прочей Ойкумене, что средний уровень перевода кажется нам весьма и весьма приличным на фоне диких 90-х с их анонимно-конвейерным методом… Проблема никуда не делась, а настоящий кризис еще, может быть, впереди.

Мы избалованы хорошими переводами. Нас избаловало советское прошлое, когда мы имели дело с миром иностранной литературы, прошедшим через руки и умы переводчиков класса «люкс», выращенных на одной из ступенек многоуровневой системы социалистического книгоиздания.

Карта этого мира, жестоко обрезанная цензурно-идеологическими ножницами, была не ближе к реальности, чем Птолемеевы проекции к истинной земной географии; на ней зияли белыми пятнами целые густонаселенные материки. Зато оставшаяся «выкройка» оказывалась безусловно и однозначно живой и яркой. Несколько поколений советской переводческой школы дали ряд блестящих профессионалов, благодаря которым доступную нам часть чужой литературы мы ощущали не инородным телом, но полноценным органом литературы родной. О тех случаях, когда лучшие советские переводы, возможно, превосходили оригинал, корректно говорить лишь специалистам — но факт, что сплошь и рядом они оригиналам как минимум не уступали, будь то оригиналы Астрид Линдгрен, Рэя Брэдбери или Курта Воннегута.

В 90-е наряду с распадом всех прочих систем жесткий слом случился и тут. На прилавки хлынул поток невозможной прежде забугорной прозы, от Селина и Берроуза до забубенного «палп фикшна», а индустрия перевода рухнула. Автор до сих пор не без нежности вспоминает, к примеру, перевод основополагающего романа Стивена Кинга «Оно», где карточка American Express превратилась в диковинный «американский экспресс» — не очень понятно, почему этим железнодорожным дивом можно расплачиваться в магазине, а бурбон «Дикая индейка» (Wild Turkey) преобразился в «Дикого турка». А как еще может быть, если один объемистый роман переводит бригада автономных, без редактора не только в голове, но и в издательстве дилетантов, «знающих аглицкого языку» в лучшем случае в объеме курса средней спецшколы, а с языком русским не умеющих работать вовсе?

Потом, казалось, ситуация выправилась. Российский рынок цивилизовался, и как минимум знаковые книги, «живая классика», стали переводиться на пристойном уровне. Хотя и в последние годы случались казусы, самый известный из которых — тернистый путь русского «Гарри Поттера». Удручающ был перевод первого тома поттерианы от Игоря Оранского, не спасла дела и передача полномочий Марине Литвиновой, специалисту по Шекспиру и профессору Иняза — премия ММКЯ «Абзац» за худший перевод досталась литвиновской версии «Поттера» не зря. Переводческая бригада мэтров Бабков–Голышев–Мотылев вытянула русскую поттериану — но в наследство от предшественников им достались как минимум имена: никуда уже, например, не деться от бадминтонно-франкофонного Волан-де-Морта вместо Волдеморта.

О том, что происходит сегодня в России с «трудностями перевода» и каковы виды на завтра, «Эксперт» поговорил с людьми, чьей профессией и является обеспечение этой алхимической «трансмутации» чужой литературы — в нашу.

Предпочитаю неофитов

Виктор Топоров

— идеолог премии «Национальный бестселлер», многолетний главный редактор издательства «Лимбус Пресс», опытный переводчик (на его счету, к примеру, «Американская мечта» Нормана Мейлера).

— Какова, на ваш взгляд, сегодня ситуация с переводами иностранной прозы по сравнению и с временами СССР, и с «дикими девяностыми»?

— По сравнению с советскими годами — день и ночь. Причем ночь, увы, сейчас. Однако и по сравнению с девяностыми ситуация, на мой взгляд, ухудшилась. Да — вал переводимой литературы вырос, но основная часть этого потока — произведения, во-первых, чисто жанровые, во-вторых — низкой сортности. Однако не умеют переводить и их! Для сегодняшних переводов характерно вот что: восприятие издательством продукции переводчика как полуфабриката, который редактору передается не на сверку, но на доводку до ума. Переводчик выдает беспомощную кальку со следами машинного перевода, ну а редактор получает установку «сделать живенько» — не зная и не испытывая потребности знать оригинал.

— А как обстоит дело с «проблемными» книгами — теми, в которых много сленга или ненормативной лексики?

— В этой области ситуация стала получше. В первую голову потому, что у нас сформировался уже свой сленг — отчасти на блатной основе, отчасти на основе других арго. Он русский, но вполне себе «негритянский» по своим характеристикам, выработан практически в любой сфере: криминальной, сексуальной, наркотической… И потому стало проще переводить насыщенные сленгом книги, чем десять-двадцать лет назад. Что до ненормативной лексики… Конечно, русский мат как замена иностранному лексическую радикальность значительно усиливает. Но и колоссальное обилие «блинов» и «гребаных», давно ставшее штампом, не выход. В любом случае хорошо, что мы отошли от пресного и плоского советского эвфемистического перевода с его экивоками и смягчениями. Сейчас все стало гораздо… живее.

— Но в целом, выходит, новых квалифицированных переводчиков на смену старым почти не появляется?

— Их число исчезающе мало. Никакой серьезной и последовательной подготовки ведь не ведется! Нет, появляются новые переводчики, среди которых есть и люди одаренные, интуитивно чувствующие, как надо делать. Но это единицы, а школы, преемственности — нет. Лично я в издательской своей деятельности каждый раз ощущаю это как большую проблему, когда сталкиваюсь с мало-мальски сложным иноязычным произведением. Я оказываюсь перед выбором — заказать перевод «морально устаревшему» крепкому ремесленнику или непредсказуемому неофиту. Как правило, я предпочитаю неофитов. Они хоть берут подешевле.

Скоро будет поздно пить боржоми

Илья Кормильцев — не только культовая фигура советско-российского андерграунда, поэт и автор большинства текстов рок-группы «Наутилус Помпилиус», но и переводчик (с английского, итальянского), ныне главный редактор издательства «Ультра Культура».

— Ситуация если и выправляется, то крайне медленно, — говорит Кормильцев. — Коммерческие условия, в которые поставлены сейчас издатели, таковы, что невозможно ждать хорошего урожая — нету к этому предпосылок. Лучшие наши переводчики, зубры старой советской школы уровня Голышева, предпочитают работать в журналах типа «Вино», где им платят двести долларов за страницу текста. А в издательствах труд переводчика оплачивается чрезвычайно низко. В результате переводят сейчас в основном студенты филфака, девушки, сидящие с ребенком дома… Большинство издательств платят сегодня по коммерческим расценкам. А по этим расценкам ни один профессионально адекватный человек работать не будет — переводить не больше десяти листов в месяц (больше — это уже потеря качества) и получать за этот труд шестьсот долларов! Словом, проблема пока экономическая — но очень скоро она перерастет в структурную. Потому что если старые кадры уходят, а новые не появляются, то ремесло вымирает. И потом уже сколько денег ни давай, будет, как говорится, поздно пить боржоми. Хотя с боржоми и так проблемы.

— С нерентабельностью переводческого труда все понятно. Но почему так часто из рук вон плохо переведенными оказываются заведомые хиты, издаваемые крупными издательствами?

— Перевод везде — «история» героическая. Даже в странах «первого мира», где за это платят нормальные деньги, чистым переводом не проживешь никогда. То есть везде это профессия… остаточная. Только богатое государство — и вдобавок очень «социально направленное», каким был, в частности, СССР, может позволить себе последовательно ковать переводческие кадры. Ну вот еще французы держатся более или менее на уровне. Опять же — по причине протекционизма.

— То есть вы считаете — без господдержки не обойтись никак?

— Никак. Даже если наш книжный бизнес перейдет на уровень европейских стран или Америки. Если хочешь результата, господдержка необходима — как, впрочем, и почти во всех серьезных «интеллектоемких» областях, не только в сфере культуры.

Посредник между культурами

На самом деле наша нынешняя проблема с переводческой деятельностью куда серьезней, чем это может показаться. Дело не только в том, что герои прекрасного — в оригинале — стилиста Чака Паланика «ложат мазки». Дело в том, что для отечественной традиции перевод — особая, очень важная составляющая культуры. Практически во всем мире переводческая деятельность носит прежде всего ознакомительный, информационный характер. Не случайно до сих пор англичане, например, читают Толстого и Достоевского в старой, очень посредственной передаче Констанс Гарнетт, над чьим казенным слогом издевался еще Набоков. Большего им на самом деле и не надо: чужеземные литературы, как правило, самодостаточны. А вот российская — так уж исторически сложилось, — перерабатывая и впитывая чужие языки, стили, темы, всегда сочетала интенсивность развития с экстенсивностью. Переводчик в такой ситуации оказывается медиатором, посредником между культурами. Он не просто поставляет нам информацию о сюжетах зарубежных романов; он несет ответственность за некую — весьма важную — часть культурного языка.

И нынче этот язык становится все бедней.