Подстрочник для бестселлера

Александр Гаррос
26 июня 2006, 00:00

Нынешний бум переводной литературы не должен нас обманывать. Профессия литературного переводчика в сегодняшней России — вымирающая

Последний роман культового у нас Чака Паланика «Дневник» издан во вполне престижной серии «Альтернатива» вполне могучего издательства АСТ. Читая его, мы сплошь и рядом натыкаемся на несовместимые с правилами русского языка фразы. То героиня «ложила мазки» на холст. То герой «обезумствовал». И добро бы имел место экспрессивный неологизм или там нарочитая, несущая смысл неправильность — нет: налицо элементарная переводческая халтура. Однако же прошедшая все фильтры (редакторский, к примеру) — и вполне заурядная в сегодняшнем издательском контексте.

Это происходит сплошь и рядом. И это не случайность, но тенденция, невзирая на то, что переводная проза занимает в нашем круге чтения огромный сектор, что в кои-то веки актуальные и значимые зарубежные новинки поступают на отечественный рынок без многолетнего промедления, что Паланик, Мураками, Бегбедер или Уэльбек в России культовы ничуть не менее, чем во всей прочей Ойкумене, что средний уровень перевода кажется нам весьма и весьма приличным на фоне диких 90-х с их анонимно-конвейерным методом… Проблема никуда не делась, а настоящий кризис еще, может быть, впереди.

Мы избалованы хорошими переводами. Нас избаловало советское прошлое, когда мы имели дело с миром иностранной литературы, прошедшим через руки и умы переводчиков класса «люкс», выращенных на одной из ступенек многоуровневой системы социалистического книгоиздания.

Карта этого мира, жестоко обрезанная цензурно-идеологическими ножницами, была не ближе к реальности, чем Птолемеевы проекции к истинной земной географии; на ней зияли белыми пятнами целые густонаселенные материки. Зато оставшаяся «выкройка» оказывалась безусловно и однозначно живой и яркой. Несколько поколений советской переводческой школы дали ряд блестящих профессионалов, благодаря которым доступную нам часть чужой литературы мы ощущали не инородным телом, но полноценным органом литературы родной. О тех случаях, когда лучшие советские переводы, возможно, превосходили оригинал, корректно говорить лишь специалистам — но факт, что сплошь и рядом они оригиналам как минимум не уступали, будь то оригиналы Астрид Линдгрен, Рэя Брэдбери или Курта Воннегута.

В 90-е наряду с распадом всех прочих систем жесткий слом случился и тут. На прилавки хлынул поток невозможной прежде забугорной прозы, от Селина и Берроуза до забубенного «палп фикшна», а индустрия перевода рухнула. Автор до сих пор не без нежности вспоминает, к примеру, перевод основополагающего романа Стивена Кинга «Оно», где карточка American Express превратилась в диковинный «американский экспресс» — не очень понятно, почему этим железнодорожным дивом можно расплачиваться в магазине, а бурбон «Дикая индейка» (Wild Turkey) преобразился в «Дикого турка». А как еще может быть, если один объемистый роман переводит бригада автономных, без редактора не только в голове, но и в издательстве дилетантов, «знающих аглицкого языку» в лучшем случае в объеме курса средней спецшколы, а с языком русским не умеющих работать вовсе?

Потом, казалось, ситуация выправилась. Российский рынок цивилизовался, и как минимум знаковые книги, «живая классика», стали переводиться на пристойном уровне. Хотя и в последние годы случались казусы, самый известный из которых — тернистый путь русского «Гарри Поттера». Удручающ был перевод первого тома поттерианы от Игоря Оранского, не спасла дела и передача полномочий Марине Литвиновой, специалисту по Шекспиру и профессору Иняза — премия ММКЯ «Абзац» за худший перевод досталась литвиновской версии «Поттера» не зря. Переводческая бригада мэтров Бабков–Голышев–Мотылев вытянула русскую поттериану — но в наследство от предшественников им достались как минимум имена: никуда уже, например, не деться от бадминтонно-франкофонного Волан-де-Морта вместо Волдеморта.

О том, что происходит сегодня в России с «трудностями перевода» и каковы виды на завтра, «Эксперт» поговорил с людьми, чьей профессией и является обеспечение этой алхимической «трансмутации» чужой литературы — в нашу.

Предпочитаю неофитов

Виктор Топоров

— идеолог премии «Национальный бестселлер», многолетний главный редактор издательства «Лимбус Пресс», опытный переводчик (на его счету, к примеру, «Американская мечта» Нормана Мейлера).

— Какова, на ваш взгляд, сегодня ситуация с переводами иностранной прозы по сравнению и с временами СССР, и с «дикими девяностыми»?

— По сравнению с советскими годами — день и ночь. Причем ночь, увы, сейчас. Однако и по сравнению с девяностыми ситуация, на мой взгляд, ухудшилась. Да — вал переводимой литературы вырос, но основная часть этого потока — произведения, во-первых, чисто жанровые, во-вторых — низкой сортности. Однако не умеют переводить и их! Для сегодняшних переводов характерно вот что: восприятие издательством продукции переводчика как полуфабриката, который редактору передается не на сверку, но на доводку до ума. Переводчик выдает беспомощную кальку со следами машинного перевода, ну а редактор получает установку «сделать живенько» — не зная и не испытывая потребности знать оригинал.

— А как обстоит дело с «проблемными» книгами — теми, в которых много сленга или ненормативной лексики?

— В этой области ситуация стала получше. В первую голову потому, что у нас сформировался уже свой сленг — отчасти на блатной основе, отчасти на основе других арго. Он русский, но вполне себе «негритянский» по своим характеристикам, выработан практически в любой сфере: криминальной, сексуальной, наркотической… И потому стало проще переводить насыщенные сленгом книги, чем десять-двадцать лет назад. Что до ненормативной лексики… Конечно, русский мат как замена иностранному лексическую радикальность значительно усиливает. Но и колоссальное обилие «блинов» и «гребаных», давно ставшее штампом, не выход. В любом случае хорошо, что мы отошли от пресного и плоского советского эвфемистического перевода с его экивоками и смягчениями. Сейчас все стало гораздо… живее.

— Но в целом, выходит, новых квалифицированных переводчиков на смену старым почти не появляется?

— Их число исчезающе мало. Никакой серьезной и последовательной подготовки ведь не ведется! Нет, появляются новые переводчики, среди которых есть и люди одаренные, интуитивно чувствующие, как надо делать. Но это единицы, а школы, преемственности — нет. Лично я в издательской своей деятельности каждый раз ощущаю это как большую проблему, когда сталкиваюсь с мало-мальски сложным иноязычным произведением. Я оказываюсь перед выбором — заказать перевод «морально устаревшему» крепкому ремесленнику или непредсказуемому неофиту. Как правило, я предпочитаю неофитов. Они хоть берут подешевле.

Скоро будет поздно пить боржоми

Илья Кормильцев — не только культовая фигура советско-российского андерграунда, поэт и автор большинства текстов рок-группы «Наутилус Помпилиус», но и переводчик (с английского, итальянского), ныне главный редактор издательства «Ультра Культура».

— Ситуация если и выправляется, то крайне медленно, — говорит Кормильцев. — Коммерческие условия, в которые поставлены сейчас издатели, таковы, что невозможно ждать хорошего урожая — нету к этому предпосылок. Лучшие наши переводчики, зубры старой советской школы уровня Голышева, предпочитают работать в журналах типа «Вино», где им платят двести долларов за страницу текста. А в издательствах труд переводчика оплачивается чрезвычайно низко. В результате переводят сейчас в основном студенты филфака, девушки, сидящие с ребенком дома… Большинство издательств платят сегодня по коммерческим расценкам. А по этим расценкам ни один профессионально адекватный человек работать не будет — переводить не больше десяти листов в месяц (больше — это уже потеря качества) и получать за этот труд шестьсот долларов! Словом, проблема пока экономическая — но очень скоро она перерастет в структурную. Потому что если старые кадры уходят, а новые не появляются, то ремесло вымирает. И потом уже сколько денег ни давай, будет, как говорится, поздно пить боржоми. Хотя с боржоми и так проблемы.

— С нерентабельностью переводческого труда все понятно. Но почему так часто из рук вон плохо переведенными оказываются заведомые хиты, издаваемые крупными издательствами?

— Перевод везде — «история» героическая. Даже в странах «первого мира», где за это платят нормальные деньги, чистым переводом не проживешь никогда. То есть везде это профессия… остаточная. Только богатое государство — и вдобавок очень «социально направленное», каким был, в частности, СССР, может позволить себе последовательно ковать переводческие кадры. Ну вот еще французы держатся более или менее на уровне. Опять же — по причине протекционизма.

— То есть вы считаете — без господдержки не обойтись никак?

— Никак. Даже если наш книжный бизнес перейдет на уровень европейских стран или Америки. Если хочешь результата, господдержка необходима — как, впрочем, и почти во всех серьезных «интеллектоемких» областях, не только в сфере культуры.

Посредник между культурами

На самом деле наша нынешняя проблема с переводческой деятельностью куда серьезней, чем это может показаться. Дело не только в том, что герои прекрасного — в оригинале — стилиста Чака Паланика «ложат мазки». Дело в том, что для отечественной традиции перевод — особая, очень важная составляющая культуры. Практически во всем мире переводческая деятельность носит прежде всего ознакомительный, информационный характер. Не случайно до сих пор англичане, например, читают Толстого и Достоевского в старой, очень посредственной передаче Констанс Гарнетт, над чьим казенным слогом издевался еще Набоков. Большего им на самом деле и не надо: чужеземные литературы, как правило, самодостаточны. А вот российская — так уж исторически сложилось, — перерабатывая и впитывая чужие языки, стили, темы, всегда сочетала интенсивность развития с экстенсивностью. Переводчик в такой ситуации оказывается медиатором, посредником между культурами. Он не просто поставляет нам информацию о сюжетах зарубежных романов; он несет ответственность за некую — весьма важную — часть культурного языка.

И нынче этот язык становится все бедней.

Притупление наказания

Мы не всегда имеем возможность понять, насколько отличается переводной текст от оригинала. Чтобы прояснить ситуацию, «Эксперт» решил провести небольшой эксперимент. Представьте себе, что в некоем издательстве готовится перевод романа писателя Dostoevsky «Crime & Punishment». Мы взяли добротный английский перевод первых двух абзацев романа и попытались пройти всю несложную издательскую цепочку: когда плохой переводчик выдает заведомо халтурный текст, редактор — как водится, не заглядывая в первоисточник — литературно его приглаживает. Результат можно сравнить с оригиналом.

Текст переводчика

В исключительно жаркий ранний вечер в июле молодой человек вышел из чердака, в котором он жил в местечке Эс (S. Place), и медленно пошел, как будто в замешательстве, к мосту Кей.

Он успешно избежал встречи с его хозяйкой на лестнице. Его чердак был под крышей высокого, пять раз упоминавшегося в истории дома (five-storied house), и был более шкафом, чем комнатой. Хозяйка обеспечила его чердаком, обедами и аудиторией (attendance), живущей на предыдущем этаже, и каждый раз как он выходил, он был обязан проходить по ее кухне, дверь которой без вариантов стояла открытой. Каждый раз как он проходил, молодой человек имел больное, пугающее чувство, которое заставляло его морщиться и чувствовать стыд. Он был безнадежно обязан своей хозяйке и боялся ее встретить.

Текст после редактуры

Однажды, раним июльским вечером (в городе С. те летние дни выдались исключительно жаркими), молодой человек покинул мансарду, в которой он обитал, и медленно, задумчиво направился к неподалеку расположенному мосту.

Только что на лестнице он с успехом избежал встречи со своей квартирной хозяйкой. Его мансарда располагалась под самой крышей высокого здания, обладающего большой исторической ценностью — оно было одной из главных достопримечательностей города. Комната была настолько завалена разнообразными вещами, что более походила на шкаф. Квартирная хозяйка ежедневно кормила молодого человека обедами, на которые, чтобы иметь возможность с ним пообщаться, собиралась живущая на нижних этажах публика. Хозяйка так рада была видеть своего постояльца, что постоянно держала дверь на кухню открытой; молодой человек всегда старался проскользнуть мимо нее незамеченным — он чувствовал себя настолько обязанным хозяйке за ее доброту, что очень смущался.

Оригинальный текст

В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей каморки, которую нанимал от жильцов в С-м переулке, на улицу и медленно, как бы в нерешимости, отправился к К-ну мосту.Он благополучно избегнул встречи с своею хозяйкой на лестнице. Каморка его приходилась под самою кровлей высокого пятиэтажного дома и походила более на шкаф, чем на квартиру. Квартирная же хозяйка его, у которой он нанимал эту каморку с обедом и прислугой, помещалась одною лестницей ниже, в отдельной квартире, и каждый раз, при выходе на улицу, ему непременно надо было проходить мимо хозяйкиной кухни, почти всегда настежь отворенной на лестницу. И каждый раз молодой человек, проходя мимо, чувствовал какое-то болезненное и трусливое ощущение, которого стыдился и от которого морщился. Он был должен кругом хозяйке и боялся с нею встретиться.