Семь минут славы

Сборник эссе Чака Паланика — самая программная книга культового писателя

Длинная очередь тянется сквозь вестибюль отеля к маленьким, отгороженным друг от друга шторками кабинкам. В очереди — разношерстная публика; в кабинках — низшие чины из Голливуда, помощники продюсеров, ассистенты редакторов. Один за одним люди из очереди заходят в кабинки. Они рассказывают истории, в основном — из своей собственной жизни, надеясь, что полубог за шторкой немедленно отвалит им миллионы и приведет в движение всю фабрику иллюзий. На изложение истории отводится всего лишь семь минут; затем следующий принимается рассказывать про свои любовные трагедии и психоделические опыты.

Эта сцена — часть одного из эссе, вошедшего в последнюю книгу Чака Паланика «Фантастичнее вымысла». Книга эта — сборник журналистской прозы, репортажей, колонок, зарисовок неопределенного жанра; в общем, скорее хозяйственно пущенный в дело результат повседневного литературного заработка, чем отдельное произведение. И тем не менее это, как ни странно, самая программная книга Паланика.

Прозу 90-х — Брет Истон Эллис, Дуглас Коупленд, Паланик — называли «трансгрессивной литературой» (это когда «писатель встает на ящик из-под мыла и криком вещает о социальных проблемах» — так ее определяет сам Паланик). Сейчас все эти «Американские психопаты» и «На игле» воспринимаются как некая парадоксальная классика, примечательный феномен прошедшего бурного десятилетия. Бурней всех тогда был как раз Паланик, изобретший образ современного Иова, который сам себя погружает в повседневную трагедию и сам к себе обращает свой негодующий монолог. Персонажи Паланика — самодеятельные мученики, без конца срывающие корки с внутренних нарывов, уродующие себя и свою жизнь, чтобы дойти до конца — туда, где душевное страдание переходит в просветление, где распад личности дает шанс на высшее духовное здоровье.

Именно Паланик, пожалуй, стал самым влиятельным писателем десятилетия. Его экономную, минималистскую, рубленую фразу молодежь передает по цепочке, как знамя полка; его герои стали культурными феноменами, его фантастика стала образцом выдумки. Сам же Паланик остался там, в 90-х, что, в общем, и неудивительно; нынче литература не просто слезла с ящика из-под мыла, но даже и забралась внутрь его, оборудовав там уютный, хоть и несколько затхлый мирок. Нынешнее десятилетие — время комфортных стилистических игр, неспешного барахтания в илистых культурных отложениях; тут уж не до замученных собственным несовершенством маргинальных мессий. Вряд ли этот мир уютен для Паланика; последние его книги — «Дневник», «Призраки» — вроде бы и не уступают прежним в сюжетной изобретательности, но некоей нервической составляющей тут явно не хватает. Кричать больше не для кого — зал пуст.

Неудивительно, что Паланик ударился в нон-фикшн. Предпоследняя его книжка — «Беглецы и бродяги» — рассказывала про город Портленд, где много лет живет Паланик. «Фантастичнее вымысла» описывает самые неожиданные явления реальности; сам их подбор говорит о многом. Паланик ведет репортаж из горячих, но незаметных окружающим точек планеты. Он с любопытством наблюдает за какой-то языческой развеселой и разнузданной ежегодной оргией в маленьком городке, собирающей зрителей-участников со всей страны. Он опрашивает борцов-любителей, ветеранов и полуинвалидов в последней надежде попасть на Олимпиаду швыряющих друг друга на маты в региональных соревнованиях. Он пытается понять, что заставляет обычных «реднеков» собственными руками строить замки — натуральные замки, с башнями и арками. Репортажи Паланик перемешивает со смешными и страшными историями из собственной жизни: вот он, отправляясь в Голливуд подписывать контракт на экранизацию «Бойцовского клуба», пытается придать себе суровый вид и бреет голову — да так, что она покрывается спелыми нарывами («получилось — человек-слон едет в Голливуд»). Вот он работает волонтером в хосписе, приглядывает за калеками и больными СПИДом. Вот он участвует в спиритическом сеансе, совершенно не веря в призраков — которые сообщают решительно никому не известные подробности из его детства. Вот подруга-медик в обмен на обещание познакомить ее с Брэдом Питтом позволяет ему ночью вскрыть вместе с ней несколько трупов.

Странные профессии и хобби, болезни и уродства, тайные сборища одиноких маргиналов, призраки, наконец, — все это очень узнаваемо; именно из этих кирпичиков Паланик всегда конструировал свои романы. Да и название — «Фантастичнее вымысла» — намеренно, видимо, провокационно. Паланик будто бы устраивает разоблачение своих магических сеансов: всего-то надо малость попутешествовать, не стесняясь заглядывать в самые темные и причудливые уголки реальности, вот и получится «Бойцовский клуб» или «Удушье». На самом же деле все ровно наоборот: жизнь как таковая Паланика не интересует. Паланик исследует реальность, рассказывающую саму себя, продуцирующую бесконечные истории о самой себе. Реальность, которая понимает, что по-настоящему реальной ее может сделать легкий налет нереального.

Именно в этом для Паланика — суть искусства; именно поэтому его герои тратят полжизни на строительство бессмысленных замков, со своими собаками едут в Гондурас откапывать жертв землетрясения, бродят по городу, напялив костюм собаки. Именно поэтому центральное место в сборнике занимает рассказ о неудачливых сценаристах. У тебя есть семь минут, чтобы сделать из своей жизни историю, чтобы выйти за пределы собственной биографии, чтобы стать по-настоящему реальным. Ты говоришь невидимому слушателю за шторкой о своем детстве, о своих причудливых фобиях, о своей любви — и затем слышишь фразу: «Извините, ваши семь минут истекли». Или же фразу — «90-е закончились».

Но на семь минут — или же на десять лет — ты все-таки был настоящим.