По ту сторону периметра

Марина Галушкина
27 августа 2007, 00:00

Система обучения в местах лишения свободы не справляется с образовательным давлением, обусловленным неграмотностью и ростом числа осужденных, и давление это в ближайшие годы будет только нарастать

В учреждениях уголовно-исправительной системы содержится 889,6 тыс. человек, из них в 766 исправительных колониях — 715,3 тыс. В абсолютном выражении заключенных больше только в США (более 2 млн) и Китае (около 1,5 млн). Если считать по числу заключенных на 100 тыс. населения, то в РФ этот показатель составляет 605 человек. Больше только в Америке — 710. Соизмеримые показатели в Белоруссии (505) и Казахстане (598). Насколько адекватно такое количество заключенных, тема отдельного разговора, но, так или иначе, в местах лишения свободы находится почти миллион наших сограждан (с учетом закрытых учреждений, находящихся в ведении других министерств — МВД, Минобороны, Минздрава и др.) и продолжает расти примерно на 6 тыс. человек в месяц.

О заключенных принято говорить, что они «сидят», однако на зоне люди все-таки живут. И если об их работе пишут много, то о том, что они еще и учатся, известно далеко не всем.

Дети перестройки

Что представляет собой система образования для заключенных? В ней действует 294 общеобразовательные школы плюс 222 учебно-консультационных пункта, это некие заменители школ, места, где можно получать консультации, задания и по необходимости сдавать экзамены. Есть 338 профессиональных училищ и полторы сотни их филиалов, в которых получает специальность около 83 тыс. человек. Техникумов нет, учиться в техникумах и вузах можно только заочно, а для защиты дипломной работы начальник колонии может предоставить отпуск (впрочем, может и не предоставить). Но таких студентов совсем немного, не более полупроцента, а заканчивают вузы вообще единицы. Есть еще филиалы вузов, но их совсем мало, да и эффективность их работы сомнительна — не рвутся хорошие преподаватели работать в колониях. Так что все профессиональное образование представлено исключительно профучилищами.

Сухой язык статистики уже говорит об ущемлении конституционных прав заключенных: как минимум в одной трети исправительных учреждений нельзя получить школьное образование и более чем в половине — профессиональное. Эта же статистика свидетельствует и о невыполнении государством своих обязательств: основное общее образование, то есть девять классов, обязаны иметь все граждане страны, а осужденные быть гражданами не перестают. Более того, с этого года в стране введено обязательное полное общее, то есть одиннадцатилетнее, образование, а значит, в ближайшее время образовательная нагрузка на систему исполнения наказаний увеличится, и большой вопрос, готова ли она к этому.

На самом деле ситуация с образованием еще непригляднее, чем можно подумать, глядя на статистические данные. В целом по стране наблюдается тенденция омоложения осужденных: на сегодня примерно треть отбывающих наказание — это молодые люди не старше 25 лет, и 40% из них вообще нигде не учились. Все офицеры внутренней службы и преподаватели, с которыми мы говорили, однозначно заявляют, что уровень образования осужденных резко упал. Часть людей просто неграмотны, у большинства имеющих девятилетнее образование реально оно находится на уровне пяти-шести классов. То же самое с навыками: не то что собрать простейшую электросхему, но даже вбить гвоздь или покрасить дверь могут далеко не все.

«Даже пять лет назад, — говорит Елена Адамяк, преподаватель профессионального училища № 4, расположенного в колонии общего режима в Санкт-Петербурге, — и читали лучше, и почерк был нормальный, и конспектировать могли, а сейчас даже под диктовку многие писать не могут. Спросишь: читать умеешь? Нет. Писать умеешь? Нет. А что ты умеешь? Ничего. А чем ты занимался? Воровал. А где родители? Мать пьет, отец не знаю где. И таких ребят очень много. Поэтому мы вынуждены здесь и двадцати-, и тридцатилетних учить самым азам».

Разумеется, на зонах есть люди с высшим образованием, есть и мастера на все руки, но это скорее исключения, подтверждающие правило. А оно таково: в тюрьмы пришло поколение детей перестройки, и дети эти, ныне взрослые люди, чудовищно необразованны.

Чему учить

Чем определяется список специальностей в тюремных учебных заведениях? В советское время колонии представляли собой огромный производственный комплекс и были кооптированы с крупными государственными предприятиями. Колонии создавались большие, до трех тысяч человек, в экономическом плане они были достаточно успешными, и профподготовка заключенных была направлена на обеспечение работы этих комплексов. В Санкт-Петербурге и области занимались металло- и деревообработкой, сборкой телевизоров, швейным производством — соответствующих специалистов и готовили.

С закатом плановой экономики лагерные производства занялись коммерческой деятельностью. Успех ее зависел от пригодности оставшейся производственной базы, а также от предприимчивости чиновников Федеральной службы исполнения наказаний (ФСИН) и начальников колоний. В целом коммерциализация тюрем удачной не оказалась: сегодня далеко не во всех колониях для осужденных есть работа, а там, где есть, она порой просто смехотворна — клеить конверты или собирать авторучки.

И в этой ситуации с тюремными училищами произошло то же самое, что и со всеми учреждениями профподготовки на воле: они продолжали (и продолжают до сих пор) по инерции готовить специалистов, по большей части уже не нужных. Для открытия других, востребованных, специальностей нужна была замена учебной базы, а денег на это не было. Более того, из-за уменьшения финансирования начали уходить преподаватели, и в целом КПД системы профподготовки сильно упал.

Впрочем, не везде. Руководители нескольких училищ сделали ставку на развитие и радикально изменили программы обучения и специальности. Станислав Елагин, директор училища № 4, расположенного в колонии общего режима № 6 в Санкт-Петербурге, закрыл старые специальности и открыл новые: оператор швейного оборудования, оператор ЭВМ, каменщик, столяр строительный, художник росписи по дереву, машинист котлов, электрогазосварщик и автослесарь. А после этого открыл филиал еще в одной колонии — уже строгого режима (№ 3 в Ленинградской области).

Надо понимать, что подобные действия руководства училищ при колониях исключительно редки, поэтому имеет смысл отнестись к этому успешному опыту как к модельному.

Считается, что в училище люди получают рабочие специальности, но по функциональному предназначению эти специальности разделяются на несколько групп. Первая группа — собственно рабочие, то есть слесари, каменщики, строители. Как раз в таких специалистах сейчас сильно нуждаются все регионы, поэтому после освобождения бывшие заключенные могут получить стабильную и высокооплачиваемую (для данной профессиональной и социальной ниши) работу. Благо что отбывается наказание преимущественно по месту проживания, поэтому не составит большого труда просчитать, какие специалисты в регионе более всего нужны. При этом подготовка окажется куда более эффективной, если в колонии будет работа для осужденных, позволяющая после обучения нарабатывать опыт и повышать профессиональную квалификацию.

В колонии строгого режима в Форносове, где действует филиал училища № 4, готовят среди прочего специалистов по обслуживанию котельных. По словам начальника колонии подполковника Михаила Попова, машинисты котлов позарез нужны как самой колонии, которая обеспечивает теплом себя, соседние колонии и весь поселок Форносово, так и всему Тоснинскому району. К Попову из района приходят с просьбами помочь с подготовкой специалистов для эксплуатации котлов: в районе тридцать котельных, кадров катастрофически не хватает.

Противовесом «криминальным университетам» в исправительных колониях может стать сильная система образования

Вторая группа специальностей — общеполезные, вроде оператора ЭВМ. «Компьютерщик» считается специальностью элитной, желающие получить ее стоят в очереди, причем некоторые компьютер видят впервые в жизни. Пожалуй, «оператор ЭВМ» не является специальностью в чистом виде, скорее это получение одного из современных квалификационных навыков — пользовательского, который востребован почти везде. Однако иногда этот навык становится выходом в IT-сферу. Еще до поездки в колонию, в Санкт-Петербурге, мы встречались с Алексеем, освободившимся год назад, в училище он как раз осваивал компьютерную специализацию. Сейчас Алексей работает в компании, которую он создал с товарищами, занимаются они интернет-рекламой. В компании работает почти три десятка человек, она входит в тройку лидеров интернет-проектов в Санкт-Петербурге.

И третья группа специальностей — рекреационные, например «художник росписи по дереву». Далеко не факт, что в будущем, на воле, бывшие заключенные смогут зарабатывать на хлеб этим ремеслом. Но такие специальности необходимы для другого — для выброса отрицательной энергии и восстановления душевного равновесия. Попросту говоря, это некий предохранитель от суицида и психических болезней. Подобная практика распространена в скандинавских тюрьмах, и, судя по оценкам международных экспертов, она позитивно воздействуют на осужденных.

Комплексная реформа

Периметром в тюремном лексиконе называется охраняемая граница между волей и неволей. Готова ли система профподготовки, существующая внутри периметра, работать в описанной выше модели? Есть два барьера: устаревшая производственная база и готовность менеджеров — директоров училищ, начальников колоний и чиновников ФСИН — взяться за проведение образовательной реформы в тюрьмах.

Вообще-то, изменения в системе профобразования происходят. В 2004 году началась передача училищ исправительных колоний от Министерства образования и науки в ведомство Министерства юстиции. Финансирование стало осуществляться из федерального бюджета через ФСИН, и она же стала учредителем училищ. Причина передачи проста: практически все регионы были не в состоянии содержать тюремные училища, система профобразования постепенно разрушалась. Сейчас этот перевод фактически завершен.

Не так опасны закоренелые уголовники, их немного, процентов пятнадцать, опасным может стать большинство заключенных, если с ним не работать. Вот за это большинство и надо бороться

К чему это привело? Зарплата педагогов была приведена в соответствие с тарифной сеткой ФСИН, вследствие чего она снизилась. Уменьшилось число преподавательских ставок, а значит, и число обучающихся. Зато стали выделяться деньги на улучшение материально-технической базы. В училище № 34 женской колонии в Саблине (Ленинградская область) за последний год купили компьютер, сделали частичный ремонт, появились средства на связь и транспорт, обещали новые швейные машины. Таких вложений, по словам директора училища Антонины Шабалиной, не было уже давно. То есть в целом кадровая ситуация ухудшилась, учащихся стало меньше, но производственное обеспечение улучшается.

Изменения эти не коснулись только четырех санкт-петербургских училищ. Инициатива их директоров остаться на балансе города была поддержана губернатором Санкт-Петербурга, а потом и ФСИН. Поэтому Станиславу Елагину, как и трем другим директорам, удалось сохранить и даже нарастить кадровый состав преподавателей и мастеров производственного обучения. Размер зарплаты с учетом региональных доплат у них сейчас примерно в два раза выше, чем во фсиновских училищах. Учебно-методическое обеспечение, повышение квалификации тоже финансируется из регионального бюджета. Зато с материальной базой хуже: ее содержание и обновление должна обеспечивать система исполнения наказаний, но поскольку учредитель этих училищ не ФСИН, то в бюджете средств на это не выделено, обеспечение может идти только за счет внебюджетных средств колонии, а таковых совсем немного, и их приход в училище сильно зависит от позиции начальника колонии и его понимания роли учебных заведений. Попадется понимающий начальник — повезло. Одной колонии, тому же Елагину, по его словам, повезло, другой — нет.

Объективно ситуация достаточно проста: увеличение финансирования кадрового обеспечения дает конструктивные результаты. Сложнее решить две другие проблемы — увеличения числа обучающихся и перепрофилирования учебно-производственной базы.

ФСИН РФ планирует за два года увеличить число осужденных, получающих специальность, на 2,5 тыс. человек. То есть получать профессиональное образование сможет примерно 10% осужденных, а если их число будет расти, как сейчас и происходит, то процент будет еще меньшим. Это совсем мало: сегодня более 90% осужденных не обладают профессиональными навыками (или полностью их утратили), ежегодно в исправительные учреждения приходит около 100 тыс. осужденных вообще без специальности.

Спрос на обучение со стороны заключенных есть. Михаил Попов говорит, что в его колонии учится 112 человек из 1670 заключенных, а спрос в два-три раза больше, однако база училища (в данном случае число учебных кабинетов) просто не позволяет увеличить набор. Кроме того, аппетит на обучение приходит в процессе оного. В трех колониях, где мы были, преподаватели дают примерно одинаковую оценку учебной мотивации: на начало учебного года только 10–15% учеников хотят заниматься, однако в середине учебного года ситуация меняется ровно на противоположную: 10–15% по-прежнему сопротивляется обучению, а остальные охотно учатся.

Что касается учебно-производственной базы, то здесь, похоже, выход один: произвести учебное перепрофилирование неэффективных лагерных производств. Для этого в каждом регионе надо провести исследования спроса на рабочие специальности, хотя бы в среднесрочной перспективе, и адекватности имеющейся базы этому спросу. После того как определится список недостающего, можно будет провести финансовые расчеты и оценить стоимость реформирования. Перепрофилирование, кстати, позволит в три-четыре раза увеличить число людей, включенных в учебный процесс.

Кто их еще будет слушать?

Помимо того что тюремные училища дают людям специальность, у них есть еще одна миссия — воспитательная. И значимость этой миссии переоценить трудно, потому что, когда срок закончится и люди выйдут на свободу (а ежегодно освобождается около 300 тыс. человек), они станут нашими соседями по лестничной площадке, коллегами по работе, прохожими на улице. Мы ужинаем в одних кафе, ездим в одних купе, и наши дети учатся вместе.

Поэтому от невидимой нам воспитательной работы в системе исполнения наказания зависит наша общая безопасность.

Важно то, что на время обучения, а это как минимум треть всего времени бодрствования, учащиеся изолируются от уголовного мира. И если учебным заведениям удается создать позитивную и спокойную среду обучения, то у заключенных, по крайней мере у части из них, появляется шанс позитивного отношения к собственной жизни.

Елагину и его коллегам это делать удается. «Мы четко разделяем: там зона, а здесь училище, — говорит он, — и жестко пресекаем все попытки наведения криминального порядка. У нас свои правила, здесь люди учатся. Я неоднократно общался со шведскими и финскими коллегами, и они мне всегда говорят, что российские тюрьмы очень агрессивны, и это неэффективно с точки зрения наказания и будущей судьбы осужденных. И это правда: у нас больше режима, чем воспитания, а надо наоборот. Страшны ведь не закоренелые уголовники, их не так много, процентов пятнадцать, опасным становится большинство, если с ним не работать, вот за это большинство и надо бороться.

Учебная переориентация неэффективных лагерных производств позволит в три-четыре раза увеличить число людей, получающих образование

Я не оправдываю своих учеников, преступивших закон, но я всеми способами стараюсь возродить в них то лучшее, что есть. Вот недавний случай: парень постоянно хамит преподавателю. Выход, казалось бы, незамысловатый: написать рапорт, и он будет наказан, водворен в штрафной изолятор. Стали разбираться, и оказалось, что он просто писать не умеет. Представьте, здоровенный бугай, которому надо самоутверждаться в новом коллективе, — да ему просто стыдно было признаться. Когда все выяснилось, с ним преподаватели стали заниматься, и все проблемы ушли. И выпускную работу он сам написал. Коряво, но сам. И кто бы выиграл, если бы он в изоляторе сидел?

Мы разговариваем со студентами про родителей, детей, любовь. Эти разговоры “за жизнь” нелегкие, но внутри у них что-то меняется. Считаем позитивной связь с родственниками и всячески ее поддерживаем. Создали в училище родительский комитет, каждый месяц собираемся и обсуждаем общие проблемы, коих немало. Проводим дни открытых дверей, куда приглашаем родственников лучших учеников. Ребята показывают, чему они научились, что смастерили. Преподаватели хвалят их, а это важно для самоутверждения: я смог, я достиг, я преодолел».

«Я давно работаю в колонии, — рассказывает Александра Шумилова, преподаватель компьютерных технологий, — была мастером на промзоне и могу сравнивать. В училище ребята постепенно другими становятся — исполнительные, воспитанные, дурного слова не скажут. Из жилзоны иногда приходят взвинченные, злобные и здесь потихоньку оттаивают. У нас будто островок такой, отгороженный от тюремного мира. Выйдут они на перемену, начинают разглядывать цветы (маленькая территория перед училищем засажена цветами. — “Эксперт”), как дети малые».

«Мы разговариваем со студентами, — говорит Любовь Роо, преподаватель швейного дела, — не как солдаты и офицеры. Какой офицер будет слушать рассказы заключенного? А мы слушаем по возможности, ведь любому человеку хочется иногда поделиться бедами и радостями. А кто их еще будет слушать? Мы общаемся с ними как с нормальными людьми, и они это прекрасно понимают. За этим добрым отношением они сюда и идут».

Бывшие осужденные подтверждают слова преподавателей. «Представьте на секунду, — говорит Алексей, — что произошла трагедия, и человек оказался в тюрьме. Его все считают зэком, гадом, сволочью. То, что он для всех плохой, запросто сбивает психику, и он становится еще хуже. И когда он освободится, то велика вероятность, что скоро опять окажется в тюрьме. А в училище никто не давит, спокойная обстановка, и чувствуешь себя гораздо более комфортно. Там некая реабилитация происходит».

Декриминализация за счет образования

Пребывание в тюрьмах, как известно, порождает устойчивую криминальную мотивацию: 46% осужденных отбывают наказание не в первый раз. Причин тому как минимум две: наличие «криминальных университетов» и слабо работающие механизмы социализации осужденных. Система профподготовки и должна стать серьезным механизмом социализации, потому что криминальный мир тянет человека назад, в уголовное прошлое, а мир образовательный дает шанс на конструктивное будущее. И если задачи гуманизации системы исполнения наказаний действительно поставлены, а не просто провозглашены, то образовательная реформа в тюрьмах неизбежна.

Кстати, сам тюремный язык говорит об особом значении образования. Все люди — и осужденные, и их надзиратели, и преподаватели, — рассказывая об исправительных колониях, использовали слово «зона»: саму колонию называли зоной, внутри каждой колонии есть промзона, то есть место, где работают, и место проживания — жилая зона. А то место, где учатся, ни один человек зоной не назвал, учебной например. Все говорили «училище» или «школа».