Нестрашное ЧП

Екатерина Кудашкина
24 декабря 2007, 00:00

Шесть недель чрезвычайного положения не помогли Мушаррафу, не решившемуся на какие-либо жесткие меры. Пакистанские власти все меньше способны контролировать ситуацию в стране, балансирующей на грани хаоса

Неделю назад президент Пакистана Первез Мушарраф отменил чрезвычайное положение, введенное им 3 ноября 2007 года. Тогда он приостановил действие конституции, обновил состав Верховного суда, сместив наиболее независимых судей, и ограничил деятельность СМИ. Этот шаг вызвал острую реакцию его западных союзников, и в первую очередь США. Новостные каналы показывали тысячные митинги протеста, улицы, заполненные толпами людей в костюмах и галстуках, полицейские кордоны и пылающие американские флаги. Действительность, однако, оказалась сложнее. О том, что происходило в Пакистане во время чрезвычайного положения, рассказала «Эксперту» востоковед Анна Суворова*.

*Суворова А. А., доктор филологических наук, заведующая отделом Института востоковедения РАН, иностранный профессор Национального колледжа искусств (Лахор). Автор многих книг о религии, литературе и искусстве Индии и Пакистана.

— Вы были в Пакистане в самый разгар событий, когда там было введено чрезвычайное положение. Насколько опасной была ситуация на самом деле?

— Действительно, в это время по телевидению шли репортажи, показывающие толпы беснующихся людей... Когда собираются человек триста перед камерой и начинают выражать свои протесты, это и правда выглядит страшно. Казалось, что весь Пакистан бурлит и беснуется. На самом же деле это были лишь отдельные картинки, выхваченные камерой, а в целом ситуация была намного спокойнее.

В течение трех недель, в самый разгар ЧП, я колесила по Лахору (культурный центр Пакистана. — «Эксперт») и окрестностям, находилась в самой гуще людей. Но у меня не было чувства опасности, скорее, чувство хаоса и отсутствия четкого контроля. Однако среди моих знакомых были и такие, кого арестовывали, но затем отпускали. Это были представители интеллигенции, которые случайно оказались в неправильном месте в неправильное время. Это усиливало ощущение хаоса. Складывалось впечатление, будто правая рука не знает, что делает левая. Например, с какого-то момента в Пакистане закрыли все частные телеканалы, и вещание осуществлялось только по государственным, которые показывали официальную версию событий и только на урду (государственный язык Пакистана. — «Эксперт»). Но затем вдруг начал работать пакистанский англоязычный канал Dawn News, который стал не только совершенно свободно показывать все, что происходит, но и позволять себе всякие вольности. Например, пускал в качестве заставки словосочетание «free press», которое на глазах превращалось в слово «repression». И никто не закрывал этот канал, он продолжал работать. Транслировал выступления Беназир Бхутто, Наваза Шарифа, протестные выступления отставных судей Верховного суда. В течение всего времени можно было спокойно смотреть CNN и BBC. Так что информации было в избытке. Другое дело, что не вся она была достоверной. Скажем, в новостях много говорилось об арестах различных людей на длительные сроки, однако большинство из них довольно быстро выходили на свободу, но об этом в новостях часто не сообщалось. Так, Беназир Бхутто по приезде в Лахор арестовали и посадили под домашний арест, чтобы не дать ей возможности провести митинг протеста в Равалпинди и марш протеста от Лахора до Исламабада. Речь шла о том, что она просидит там минимум неделю. Однако марш все-таки состоялся, хоть и довольно вялый, а Бхутто не провела под арестом и трех дней, а потом спокойно уехала в свой родной Карачи. Примерно то же самое произошло с арестом другой дамы, наделавшим значительно больше шуму среди интеллигенции и мировой общественности. Я имею в виду уполномоченную по правам человека Асму Джахангир, которую посадили под домашний арест на шесть недель за компанию с целым рядом известных судей, адвокатов, юристов и правозащитников. Смысл ее ареста для многих вообще остался загадкой. У нее работали все телефоны, и она давала бесконечные интервью всем международным компаниям. Но и ее освободили уже через десять дней.

— А почему Асму Джахангир посадили на шесть недель, а Беназир Бхутто — на неделю?

— Наверное, Асма Джахангир в глазах пакистанских властей выглядит более опасной, чем Беназир Бхутто. Дело в том, что сегодня в Пакистане произошла смена протестного социума. Если раньше это были низшие слои населения, так называемая улица, то теперь основной протестующей силой стала интеллигенция — прежде всего юристы, выступавшие против ареста и отставки членов Верховного суда, журналисты, которые боролись за открытие частных каналов и закрытых СМИ. По частным каналам бесконечно транслировали выступления правозащитников, которые говорили: «Нам объясняют, что ЧП и приостановка действия конституции нужны для безопасности. А мы повторяем, что закон важнее безопасности!» Интеллигенция на улицах — сюжет для Пакистана новый.

— Но вы же говорили, что сейчас в Пакистане наблюдается и рост исламистских настроений?

— Да, это тоже правда. Я особенно сильно почувствовала такую тенденцию на примере студенческой молодежи. В сущности, началось это не сейчас. Уже три года назад это стало для меня неприятным открытием, когда я приехала читать лекции в Национальном колледже искусств в Лахоре. Это старейшее учебное заведение на субконтиненте, основанное еще отцом Редьярда Киплинга Локвудом Киплингом. Колледж всегда славился либеральными прозападными традициями. И вот уже тогда я там встретила среди студенток целую группу девиц в полностью закрытых хиджабах. И это несмотря на то, что художницам крайне неудобно работать в таком виде. Сейчас эта тенденция уже приняла институциональный характер. У радикально настроенной молодежи уже появилась своя партия, они уже могут кого-то арестовывать... Через дорогу от Национального колледжа искусств находится знаменитый Пенджабский университет. Это тоже один из старейших университетов очень либерального толка с давними демократическими традициями. Так вот, сейчас Пенджабский университет оказался целиком в руках исламистской студенческой организации, которая называется Jamaat-i-Tulaba. Эта партия настаивала на увольнении тех преподавателей, которые, с ее точки зрения, не проявляют достаточного уважения к шариату. По ее требованию была введена обязательная пятикратная молитва во время учебного процесса и организованы отдельные столовые для женщин и мужчин. Организация обрела такую силу, что ее активисты самостоятельно арестовали одного из лидеров оппозиции Имран Хана (знаменитый пакистанский спортсмен и политик. — «Эксперт»). Однажды он вошел в здание университета и был схвачен активистами этой организации, которые сдали его в полицию.

 pic_text1 Фото: AP
Фото: AP

— Чем вы объясняете рост таких настроений среди образованной и материально благополучной молодежи?

— Это во многом реакция на уродливый характер вестернизации, которая происходит в Пакистане. Понятно, что западные страны сильно помогают Пакистану, США дали денег на реорганизацию пакистанской системы обучения, модернизацию школ, университетов. Но при этом молодой пакистанец, даже образованный, не воспринимает Запад как дружественную силу. Другая причина исламизации — это, возможно, высокая степень религиозности пакистанского общества. Пакистанцы, с которыми мне приходится сталкиваться, даже абсолютно либеральные и давно живущие на Западе, не пропускают ни одного из пяти ежедневных намазов. Религиозность в Пакистане глубокая и искренняя. В то же время такие события, как война в Ираке, в Афганистане, воспринимаются как посягательства на общеисламскую самобытность. В представлении молодого образованного пакистанца западный мир его ненавидит уже в силу того, что он мусульманин и поэтому потенциальный террорист.

— Как в Пакистане относятся к нынешним политическим лидерам, к Беназир Бхутто, Навазу Шарифу?

— Что касается Беназир Бхутто, то у нее в Пакистане романтический образ дочери, всю жизнь мстящей за своего повешенного отца. Этому имиджу хорошо соответствует ее внешность: ее красивое лицо излучает трагизм. Она всегда была женщиной красивой, а сейчас в ней появился еще такой голливудский лоск. Она стала страшно похожа на актрису Шер. В соответствии с этим образом мстительницы, такой мусульманской Кали (богиня возмездия в индуистском пантеоне. — «Эксперт»), которая наступает на поверженное тело несчастного Мушаррафа, она и действует: говорит громовым голосом, глаза ее мечут молнии... Все это производит очень сильное впечатление, особенно на простых людей. Вместе с тем, поскольку период ее правления был не так уж давно, многие помнят, как пышно процветала при ней коррупция. Все помнят ее мужа Азифа Али Зардари, которого называли «господин 20 процентов»: в то время в Пакистане невозможно было заключить ни одного контракта, с которого бы 20 процентов не уходило в карман Зардари... Ее имя слишком связано с коррупцией, с деньгами, с поборами. Поэтому у интеллигенции она вызывает очень смешанные чувства.

Что касается Наваза Шарифа, то, прожив восемь лет в Саудовской Аравии, он немножко «сдвинулся» в своем представлении о собственной роли в мусульманском мире. Он заявляет, что является амиром правоверных, то есть представляет вообще всех правоверных. Шариф находится под сильным влиянием самой радикальной исламской партии Jamaat-i-Islami и очень активно разыгрывает исламскую карту. Приехав в Пакистан 26 ноября, он сразу прибыл в Лахор (оттуда он намерен вести избирательную кампанию. — «Эксперт»). Все, кто в этот день должен был уезжать или приезжать, наверное, посылали на его голову тысячи проклятий. Лахорский аэропорт был закрыт. Даже подъехать к нему было невозможно, все было запружено его сторонниками и полицией, которая следила за ними же… Но гораздо важнее его триумфального прибытия то, куда он поехал проводить со своими сторонниками митинг. В Пакистане политики, как правило, организуют такие мероприятия в каком-нибудь гражданском здании или в парке. А Наваз Шариф поехал в самое священное место Лахора — Дата Дарбар, место захоронения святого покровителя Лахора Даты Сахиба. Там день и ночь очень много паломников. Он устроил встречу со сторонниками именно там. Поэтому, если к власти придет Шариф, это может привести к смещению Пакистана все больше в сторону теократического государства.

Сейчас на политическую сцену вышла новая фигура — генерал Ашфак Парвез Киани, которого Мушарраф сделал своим преемником на посту главнокомандующего пакистанской армией. Этот человек, с одной стороны, очень близок к Мушаррафу, а с другой — его хвалят за «не ястребиное» поведение. Через Киани Мушарраф полностью контролирует армию. Такая ситуация сохранится по крайней мере какое-то время. Конечно, в этих странах случается, что лучшие друзья взрывают самолеты, на которых летят их лучшие друзья. Но не сразу. Поэтому пока Мушарраф сохранит контроль над армией — через Киани.

— Удалось ли правительству, на ваш взгляд, с помощью ЧП решить те задачи, ради которых оно вводилось?

— Мушарраф утверждал, что чрезвычайное положение позволяет укрепить безопасность. Вводился такой режим в первую очередь для того, чтобы контролировать обстановку в северо-западных районах страны, где сильно влияние талибов, а не ради крупных городов, таких как Исламабад, Карачи, Лахор и другие. Я не знаю, что делается сейчас в Вазиристане, в зоне племен, в Свате. Теракты там продолжаются, но это было и раньше. И тут мне трудно делать выводы. Я могу говорить о том, что я видела. А то, что я видела, безумно напоминало ГКЧП. На своей первой большой пресс-конференции Мушарраф нервничал, вытирал пот с лица, потирал руки. При этом надо сказать, что Мушарраф не производит впечатления человека, изучавшего английскую литературу, тем не менее в том выступлении он произнес потрясающую фразу: «До введения ЧП я был для всех хорошим. Что такого со мной случилось после третьего числа, что все стали против меня? Я что, доктор Джекилл, который стал мистером Хайдом? (Две личности героя романа Роберта Льюиса СтивенсонаСтранная история доктора Джекилла и мистра Хайда”. Блестящий ученый доктор Джекилл периодически превращается в злодея Хайда. — «Эксперт»)». Конечно, это было адресовано западному слушателю, но прозвучало очень искренне и эмоционально. Чрезвычайное положение не поставило Пакистан в международную изоляцию. Уже после того как оно было введено, в Лахоре начал работу огромный ежегодный международный фестиваль театрального искусства, одна за другой открывались выставки и презентации. Люди ходили на вернисажи, в рестораны, гуляли. Я целыми днями ездила по городу и максимум, с чем я сталкивалась, — полиция проверяла багажник и просила открыть капот. Простой народ делал все, что обычно, не закрывались ни магазины, ни учреждения, не было нехватки еды... Страха не было и опасности, судя по всему, тоже.

Интеллигенцию арестовывали, но большинство — выпускали. И выпущенные рассказывали обо всем, что с ними случилось, с большой иронией. Они говорили, что сначала их привозили в участок, где уже было много народу, что там были ужасные условия пользования водой и туалетами. Потом их перемещали в какие-то частные дома, где уже были и туалеты, и питьевая вода, и они отсиживали там. Конечно, это было ограничением свободы. Но ни к кому не применялись никакие меры физического воздействия. Так что нынешний Мушарраф оказался не таким уж кровожадным тираном, скорее, опасность состоит в том, что власти все меньше в состоянии контролировать ситуацию.