Баррель чистого кино

Антон Долин
4 февраля 2008, 00:00

Берлинский фестиваль-2008 пустится на поиски черного золота

7 февраля в Берлине стартует третий по значимости международный фестиваль. Берлинале традиционно уступает Каннам по части авторитета, а Венеции — по степени рафинированности, однако не сдается: все-таки он — первый в году, все-таки он — предоскаровская площадка для Европы. Да и в решении политико-социальных задач равных ему нет. Как бы презрительно российский потребитель ни относился к общественно-полезному аспекту кинематографа, для остального мира он — один из основных.

Вроде бы вписывается в эти рамки и самый ожидаемый фильм конкурсной программы — «Нефть» («There will be blood») Пола Томаса Андерсона, выдвинутый на восемь «Оскаров» и имеющий реальный шанс быть признанным лучшим фильмом года по версии Американской киноакадемии ровно через неделю после закрытия Берлинале. В самом деле, цены на нефть сегодня как никогда определяют мировую экономику — значит, и политику тоже, — а образ алчного и порочного олигарха, войдя в моду еще в начале ХХ века, никак не хочет из нее выходить. Пусть даже действие отнесено к первой четверти минувшего столетия, параллели с сегодняшним днем зритель проведет без труда. Хотя при ближайшем рассмотрении оказывается, что актуальный контекст в фильме не играет никакой роли, а высокие шансы на награды — что в Берлине, что на «Оскарах» — объясняются не столько конъюнктурой, сколько незаурядными художественными качествами.

Пол Томас сделал к 37 годам все возможное для того, чтобы его не путали с многочисленными режиссерами-однофамильцами — конъюнктурщиком Уэсом, перфекционистом Роем, экспериментатором Брэдом и мужем Милы Йовович, почти полным тезкой Полом. Десять лет назад он завоевал репутацию вундеркинда (хотя уже вышел из детского возраста) сложносочиненным саркастическим эпосом «Ночи в стиле буги», два года спустя взял в том же Берлине «Золотого медведя» с головокружительной «Магнолией», где свою лучшую роль сыграл Том Круз. Мало кого уже удивил почетный каннский приз за режиссуру, которым президент жюри Дэвид Линч наградил вроде бы пустяшную романтическую комедию «Любовь, сбивающая с ног». С тех пор прошло пять лет. За эти годы Андерсон окончательно возмужал и выдал «Нефть» — без пяти минут шедевр, за который даже былые критики моментально назвали его «вторым Кубриком».

 pic_text1 Кадр: DPA/PHOTAS
Кадр: DPA/PHOTAS

Сходство, как ни странно, прослеживается — через фильтр идеально отточенной формы, филигранной работы со звуком, светом и композицией кадра Андерсон просеивает мнимо-линейную историю, мощная кульминация которой заставляет забыть обо всех формалистских изысках. Кубрик двигался от ранних героических работ, над которыми витал мужественный образ Кирка Дугласа, к внушительным полотнам без героя — «Космическая одиссея 2001», «Цельнометаллическая оболочка», «С широко закрытыми глазами». Андерсон двинулся в обратном направлении. Впервые он рискнул отойти от принципа фильма-ансамбля и произвел на свет монументального героя, способного стать в один ряд с гражданином Кейном, — Дэниэла Плэйнвью, сыгранного умопомрачительным артистом Дэниэлом Дэй-Льюисом. «Золотой глобус» и премию Актерской гильдии США за эту работу он уже получил, и трудно поверить, что его оставят без актерского «Серебряного медведя» в Берлине и последующего «Оскара»: работы такого масштаба в кино появляются не чаще чем раз в десять лет. Превращаясь за два с половиной часа экранного времени из молчаливого рудокопа в вальяжного нефтяного магната, а затем в одинокого алкоголика, Дэй-Льюис показывает себя артистом невероятно широкого диапазона — он тут убийца и человек чести, отец народов и глава семейства, предатель и верный друг, Сомс Форсайт и Свидригайлов, кающийся грешник и сам дьявол во плоти, способный мгновенно перейти от кривляния к страданию; и все-таки от окончательных определений он ускользает, как знаменитый кейновский rosebud. По масштабу эта роль превосходит сыгранные Дэй-Льюисом в «Невыносимой легкости бытия» и «Бандах Нью-Йорка» (не говоря о «Моей левой ноге», принесшей ему «Оскара»), и плохо лишь одно — восхищение его актерскими способностями может заслонить от глаз академиков достоинства фильма как такового.

Харизма блистательного Дэй-Льюиса — лишь одна из многочисленных завес между авторским замыслом и зрительским восприятием. Вторая — имя Эптона Синклера в титрах. Действительно, у «американского Горького» есть роман «Нефть», изданный в середине 1920-х и переводившийся на русский в 1927-м; найти его сейчас трудно не только в России, но и в Штатах. Однако не стоит особо усердствовать в поисках: это далеко не самая сильная вещь Синклера, а между текстом книги и сценарием Андерсона нет практически ничего общего. Все — поворотные точки интриги, диалоги, начало и конец, даже имена героев — придумано режиссером, использовавшим имя Синклера как прикрытие, оправдание псевдоклассического стиля (еще один квазиклассик — гитарист Radiohead Джонни Гринвуд, изготовивший для «Нефти» первоклассный симфонический саундтрек). Самое время вспомнить о единственной встрече совсем юного Андерсона с Кубриком на съемочной площадке «Широко закрытых глаз»: мэтр был строг и неприветлив с начинающим режиссером, пока не узнал, что тот еще и сценарист, и только тогда сменил гнев на милость.

 pic_text2 Кадр: DPA/PHOTAS
Кадр: DPA/PHOTAS

Андерсон обманывает и удивляет столько раз, что опомниться удается только после просмотра. За первые двадцать минут с экрана не произносится ни слова, только изредка звучит музыка за кадром; в последние полчаса музыки нет — одни диалоги, по напряженности сопоставимые с ночными дискуссиями из «Бесов» Достоевского. Начиная с нефтяной саги, наслаждаясь густой вязкой субстанцией и превращая бурильную установку в эффектный фетиш, со временем Андерсон вообще забывает о черном золоте, и фильм превращается в ряд психологических этюдов. Исследуя мысль семейную, режиссер возводит своего героя на пьедестал инфернального одиночества. Давая в заголовке обещание — «И будет кровь!» — он не довольствуется «кровью земли», завершая повествование неожиданным и брутальным актом насилия. Наконец, историю наживы и соперничества он внезапно сводит к теологическому диспуту — и «Нефть» вдруг оказывается фильмом о том, есть ли Бог.

Вопрос лишь в том, достаточно ли прозорливым и внимательным окажется жюри Берлинале, чтобы извлечь из недр обширной конкурсной программы этот фильм-самородок.