Картина для ремонта

Юлия Попова
19 мая 2008, 00:00

XII художественная ярмарка «Арт Москва» показала, что покупателям актуального искусства нужны новые картины для украшения стен

Одна из первоочередных задач всякой ярмарки, включая ярмарки современного искусства, — увеличение числа участников. И «Арт Москва» все годы, прошедшие со времен дефолта, имела основания этим хвастаться. На этот раз участников было меньше, чем в прошлом году, но при этом все выглядело как-то слишком респектабельно для выставки актуального искусства. Точнее, для того образа современного искусства, к которому мы привыкли. И дело не только в просторных стендах, где и публике не тесно, и искусству свободно; не только в разреженности экспозиционного пространства. Первое, что бросалось в глаза, а точнее, в уши, — это непривычный звуковой фон: гул голосов, немного фоновой музыки вместо привычного коктейля из ора, несущегося из телевизоров и «темных комнат», в которых показывают видео, а также скрежета и бульканья, издаваемого кинетическими объектами. Вместо громоздких инсталляций и время от времени вспыхивающих в разных углах перформансов — картины, фотомонтажи, аккуратные арт-объекты: что-то вроде домашней скульптуры. Так и кажется, что главными посетителями здесь должны быть декораторы интерьеров, гуляющие под ручку со своими клиентами: «А вот это розовенькое пригодится нам для спальни». Брутальные (до некоторой степени) объекты вроде поющего деревянного сортира Юрия Шабельникова или висящего на стене покореженного старого велосипеда Дмитрия Гутова придавали респектабельным соседям пикантность — как потрепанные и аляповатые вещи с блошиного рынка, бывает, придают пикантность стерильному минималистскому интерьеру.

На самом деле это все те же самые галереи — галерея Гельмана, XL, «Айдан-галерея», «Риджина», Knoll — и те же самые художники, которых они выставляли всегда. Только без радикального угара. Стенд «Риджины», украшенный знаменитыми «Окнами» Ивана Чуйкова, ясно показывает, что концептуализм в подобном контексте смотрится совершенно иначе. На первый план выходят его декоративные достоинства, то есть, попросту говоря, способность украсить гостиную, тогда как раньше он был идеей в чистом виде, а вовсе не предметом из дерева, холста или бумаги, краски или туши. Слово «красиво», которое раньше по отношению к нему казалось неуместным, теперь ему вполне идет.

«Точь-в-точь как на Западе» и «Вот что делает с ярмаркой рынок» — два главных резюме, которые были у всех на устах в дни работы «Арт Москвы». Первое буквально означает следующее: «Чинно, респектабельно, в меру радикально, очень дорого». Второе — «Спрос рулит предложением, а не предложение эпатирует спрос». Что касается спроса, то им, совершенно очевидно, пользуется искусство «интерьерного» формата. Его и продают. Кто, помня о сильных эмоциях и творческой лихорадке прошлых ярмарок, скажет: нет, мол, былого драйва, — пусть знает: это и есть тот самый цивилизованный арт-рынок нашей мечты.

«Упасть им никто не позволит»

 pic_text1 Фото: Александр Забрин
Фото: Александр Забрин

О современном арт-рынке ме беседуем с Ольгой Лопуховой — куратором, арт-директором культурного центра «АртСтрелка».

— Еще каких-то пять лет назад на круглых столах, посвященных «Арт Москве», речь все время шла о том, как нам нужен рынок современного искусства, который все поставит на свои места, отрегулирует цены и так далее. Про нынешнюю же «Арт Москву» все только и говорили, что рынок повлиял на ее состав — минимум инсталляций, минимум видео, сплошные картины аккуратных, «квартирных» размеров. Значит ли это, что арт-рынок у нас уже сложился?

— Да, и тому есть неопровержимые свидетельства. Во-первых, у нас появилось много частных коллекций актуального искусства. У фонда «Екатерина» большая коллекция, есть коллекция Александра Смузикова, Натальи Ивановой, Виктора Бондаренко, Михаила Царева, Дмитрия Коваленко и многих других. Игорь Маркин даже сделал из своей коллекции доступный публике Музей актуального искусства ART4.RU. Последние годы на «Арт Москве» в холле второго этажа обязательно показывают чью-либо частную коллекцию. Причем раньше это делалось скорее в дидактических и пропагандистских целях, а теперь это просто знакомство. Но существует также множество коллекций, которые публике неизвестны, потому что не выставляются. Есть такие, которые выставляются уже совершенно в другом контексте, как коллекция Пьера Броше, которая в прошлом году заняла четыре этажа Московского музея современного искусства. Так что коллекций современного искусства на самом деле гораздо больше, чем можно подумать, если судить по выставкам и публикациям. Свидетельство номер два — достаточно серьезные успехи современного российского искусства на международных аукционах. Насколько я знаю, Михаил Каменский, который сейчас возглавляет российское отделение «Сотбис», планирует провести этой осенью аукцион в память уже почти легендарного аукциона 1988 года, когда наш бывший андеграунд, до этого ничего не стоивший, вдруг необыкновенно поднялся в цене и стал модным. Это красивая история, и хочется посмотреть, что из этого получится. Будет очень интересно сравнить цены на художников, которые участвовали в том знаменитом аукционе, с сегодняшними — тогда будет предельно ясна динамика. Но и сегодня можно предположить, что цены будут уже значительно выше. И сам факт того, что сегодня несколько западных аукционных домов, таких как «Сотбис», «Кристис», «Филипс де Пюри» и «Макдугалл», работают с нашим искусством, свидетельствует в пользу нашего рынка.

— Аукционы всегда поднимают цены на искусство?

 pic_text2 Фото: Александр Забрин
Фото: Александр Забрин

— Как правило. Эффективность аукционов прекрасно видна на примере Семена Файбисовича, с которым работает галерея «Риджина». Полтора-два года назад, до серьезных продаж его работ на западных аукционах, его работу можно было купить за 20–40 тысяч долларов и в России, и в Америке. На мартовских торгах живопись Файбисовича была продана за 265 тысяч фунтов стерлингов. Картины Дубосарского и Виноградова в конце девяностых можно было купить за три-пять тысяч долларов, сегодня же это запредельные, шестизначные цифры. Так что аукцион — достаточно эффективный механизм, который публично, гласно фиксирует цену на того или иного художника.

— Но разве это не может иметь прямо противоположный эффект, если, скажем, художник на аукционе будет плохо продаваться?

— Да, выставлять что-либо на аукцион — большой риск. Именно поэтому галеристы и художники не очень любят это делать. Но это из серии «кто не рискует, тот не пьет шампанского». Возможно, если работа не продается, это на время вычеркивает художника из списка успешных и дорогих. Но обычно серьезные аукционы делаются с определенными подстраховками, им предшествует разведка конъюнктуры, проводится анализ рынка, работы прокатываются на предаукционных выставках, покупателей готовят. Если вспомнить тот же аукцион 1988 года, то на обложке его каталога была работа Гриши Брускина. Гриша Брускин и был продан дороже всех, и это, очевидно, не случайное совпадение — под эту работу уже был покупатель. Собственно, работа аукционного дома и состоит в том, чтобы найти хорошие коллекции и найти на все это покупателей. По-настоящему серьезный аукционный дом работает сразу на две стороны и проводит основательные исследования, прежде чем выставить что-то на торги.

— Разве никогда не бывало так, что цены, заданные аукционом или какой-то показательной продажей — скажем, на престижной ярмарке, — впоследствии падали?

— Конечно, бывало. Например, после того же аукциона 1988 года, когда возникла так называемая русская волна, то есть мода на наше «другое искусство», уровень цен поднялся в некоторых случаях неадекватно высоко, и потому не всем художникам удалось удержать его. Из-за высоких цен начались настоящие спекуляции, когда под видом русского актуального искусства стали продавать откровенно салонный второсортный товар — и волна захлебнулась, мода прошла. Но там было еще одно обстоятельство, которое способствовало тому, что все это быстро кончилось: на тот момент не существовало внутреннего российского рынка, который корректировал бы цены. Ведь от того, что западные люди покупают наше искусство, у нас внутренний арт-рынок не возникает. Он возникает тогда, когда наши состоятельные люди начинают наше же искусство покупать. Сейчас как раз такая ситуация, и потому я уверена, что та ценовая планка, которая установилась, к примеру, на работы Файбисовича после его успеха на западных аукционах, ниже не опустится.

— Кто и что еще делает арт-рынок?

 pic_text3 Фото: Александр Забрин
Фото: Александр Забрин

— Галереи. Художнику, чтобы сделать карьеру, получить свою цену, нужно работать с галереей. Галерея должна найти художника, открыть его публике, вложить в него какие-то деньги, то есть дать ему возможность существовать, показать его на выставках (а это, в свою очередь, аренда помещения, монтаж-демонтаж, каталог, пиар, транспорт, зарплата сотрудников), представить его в хорошем контексте на ярмарках здесь и за рубежом, продать его в музей. То есть задача галереи — сделать из самородка статусную фигуру и тем самым укоренить его в системе рыночных отношений. Вот классический пример: Лео Кастелли — нью-йоркский галерист, который буквально создал поп-арт. Он начал работать когда-то с художниками своего

поколения, чьи вещи стоили копейки. Сегодня поп-арт уже на вес золота. Елена Селина, хозяйка галереи XXL, когда с ней стали работать Дубосарский и Виноградов, многократно повысила цены на их работы. Айдан Салахова, Марат Гельман, Владимир Овчаренко также очень серьезно увеличивают цены на работы своих художников. В последнее время к этим уже многолетним успешным игрокам на российском художественном рынке присоединилась галерея «Триумф».

— Но ведь может случиться, что затраты не оправдаются. Вкладываешь, выставляешь, а никто не покупает. Так бывает?

— Конечно. Поэтому галереи работают не с одним, а с несколькими художниками. Классический пример — та же Елена Селина. Она работает и с коммерческими, и с некоммерческими художниками. Продать живопись проще всего. Хорошую скульптуру тоже можно, хотя и сложнее. Графику и фотографию коллекционируют меньше, но все же коллекционируют. Инсталляции и видео продать очень непросто, но Елена Селина умудряется делать и это. В том числе благодаря своей репутации, сложившейся за пятнадцать лет ее работы на рынке современного искусства. Сегодня известно, что все, что попадает к ней в руки, капитализируется. Но бывает, что галерея делает художнику одну-две выставки, а потом отказывается от работы с ним, поняв, что раскрутить она его не может. Бывает и наоборот: художник перерастает галерею и уходит работать с той, чьи условия ему кажутся лучше.

— Вы сказали, что галерея должна непременно продать художника в музей. Это тоже необходимо для повышения его цены?

 pic_text4 Фото: Александр Забрин
Фото: Александр Забрин

— Музей — это подтверждение статуса. Я вспоминаю недавнюю выставку «Russia!» в музее Гуггенхайма в Нью-Йорке, где было представлено все русское искусство, включая самое современное. Тогда художник Шемякин устроил истерику из-за того, что его не взяли на эту выставку. Были недовольны и Александр Шилов, и Илья Глазунов, и Никас Сафронов, которые, как мы знаем, вовсе не страдают от нехватки заказов. Им нужно было попасть в музей современного искусства, чтобы повысить свой статус. Но их кандидатуры, как я знаю, даже не рассматривались. Их реакция — лучшее подтверждение того, как важно для живого художника присутствие его произведений в стенах музея, даже если это не постоянная экспозиция, а статусная выставка.

— И все-таки, я думаю, многих от покупки современного искусства удерживает не несогласие с художественной концепцией, а некоторая зыбкость в отношении стоимости. С антиквариатом все понятно — чем старше, тем дороже, завтра это станет еще старше и, соответственно, еще дороже. А тут не поймешь — сегодня модный художник (недаром вы говорили про скоротечную «русскую волну» времен перестройки), завтра мода прошла, и стоимость испарилась.

— На самом деле, сегодня в отношении современного искусства действуют законы, схожие с теми, что регулируют стоимость антиквариата. Работ шестидесятых годов все меньше и меньше, и вообще они сегодня уже перекочевывают в область

антиквариата. Да и девяностых годов сегодня все меньше, вещи уходят с рынка. И те художники, которые продолжают активно работать, все равно уже никогда не повторят того, что они делали десять-пятнадцать и даже пять лет назад. Если художник будет повторять себя, чтобы продлить то, что имело успех, он скоро перестанет интересовать кого бы то ни было и цена на него упадет. Потому что настоящий художник не делает работу для продажи, а делает то, что ему по-настоящему интересно, и тогда в большинстве случаев это продается. Конечно, из частной коллекции та или иная работа может вновь вернуться на рынок. Даже целая коллекция современного искусства может попасть на рынок. Например, весной продавалось собрание известного американского коллекционера современного искусства Джона Стюарта. По каким-то личным причинам он выставил ее на аукционе «Филипс де Пюри», и она была успешно распродана. Но когда произведения попадают в музеи, тогда они уже уходят с рынка навсегда. И, соответственно, растут цены на подобные им работы, которые еще остались на рынке.

— Все-таки с антиквариатом проще. Можно всей душой любить каких-нибудь салонных слащавых мистиков второй половины девятнадцатого века, но при этом точно знать, что купишь Рембрандта и не прогадаешь. А есть ли среди живых художников имена, которые точно не упадут в цене?

— Конечно. Дамиан Хирст, чьи работы мне, честно говоря, не нравятся. Весь этот натурализм, череп с бриллиантами и так далее. Но говорю точно: покупайте, не прогадаете. Кроме того, Андреас Гурски, выставленный сейчас в фонде «Екатерина», замечательный художник и прекрасное вложение. Братья Чепмены — тоже художники, которые лично мне не нравятся, - стали очень дорогими художниками и таковыми и останутся. Из наших — Олег Кулик, Константин Звездочетов, группа «Синие носы», Валерий Кошляков, группа «АЕС+Ф». Прошлым летом на ярмарке в Базеле видеоработа последних стоила 350 тысяч долларов — это серьезно. Они уже вошли в информационно-культурный оборот. Вошли как хорошие художники, которые сделали в истории искусства свое собственное оригинальное высказывание и продолжали развиваться.

— А если на секунду представить себе, что галеристы, которые вкладывали и вкладывают деньги в их пиар, вдруг бросили этим заниматься? Они перестали выставляться, про них перестали писать. Они тут же перестанут быть дорогими художниками?

 pic_text5 Фото: Александр Забрин
Фото: Александр Забрин

— Нет, никто им не позволит. Вещи, купленные в серьезных галереях, входящие в состав серьезных коллекций, вещи, которые находятся в музее, в цене уже никогда не упадут. Рост цен может приостановиться на каком-то уровне, но ниже первоначальной эти цены уже не упадут. Арт-рынок — это игра международная, в ней замешано очень много интересов. И музеи современного искусства в это тоже втянуты. Взять тот же Музей Гуггенхайма. Почему директор Гуггенхайма Том Кренс присутствует на открытии крупных международных выставок и ярмарок? Почему на «Арт Москву» приезжают ведущие западные художественные журналы? Потому что они держат руку на пульсе, они изучают контекст. И все они этой ситуации пропасть не дадут. Слишком много вложено во все это денег, интересы слишком многих людей здесь затрагиваются. И тут срабатывает закон: чем больше денег вложено, тем меньше всем хочется, чтобы это вдруг рухнуло. Современное искусство — это коллективное вложение, и поэтому всем выгодно, чтобы это жило и стабильно работало. Тем более сейчас, когда Россия становится частью мирового рынка. Если раньше, в начале девяностых, у нас был свой хилый арт-рынок, то сейчас мы включены в мировой процесс и, по крайней мере в этом отношении, европеизируемся, и цены наши тоже европеизируются. Так что никто и никогда не позволит им упасть.