Утраченная отзывчивость

Максим Соколов
14 июля 2008, 00:00

Иностранная премьера фильма А. Вайды «Катынь», а также клубные показы картины в России породили дискуссии о том, произведет ли прокат этой ленты у нас сильное воздействие на умы. Поскольку прокат, возможно, и состоится, споры о воздействии по инерции длятся.

Споры, как правило, ведутся не столько о самом фильме, сколько о катынском расстреле и о русско-польских отношениях, причем набор аргументов стандартен. От воспроизводства советской версии, согласно которой расстрел — дело рук немцев, до призывов покаяться перед всей Восточной Европой, сделав этот процесс вечным. При том, что воскрешать советскую версию — попытка с негодными средствами, а равно и с негодными результатами, при том, что катынский расстрел был деянием в высшей степени скаредным и о чем же тут особо спорить, при том, наконец, что фильм Вайды вообще не является антирусским, ибо это фильм прежде всего польский и о своем, о польском, — спорщики, касаясь вопроса о возможном воздействии на умы, никак не учитывают той капитальной перемены, которая случилась со статусом польской культуры в нашей стране.

Ибо поздний СССР — от хрущевской оттепели до своей кончины — был чрезвычайно полонофильской страной, по крайней мере интеллигенции полонофильство было сплошь присуще. Расскажи сейчас новым поколениям — так не поверят, но все это было. И «самый веселый барак в социалистическом лагере», и «Пепел и алмаз» того же Вайды, и сентиментальная пьеса «Варшавская мелодия», повествующая о разбитой советским государством любви русского и польки, и польская пресса, доступная в СССР и при этом на порядок более свободная (а языковой барьер был весьма нетруден), и вполне дозволенное восхваление польского кавалерства и гжечности, и «Кабачок 13 стульев» с панами и пани, и — характерная деталь — выбор польки Б. Брыльской на главную роль в «Иронии судьбы» — все это было еще до всякой «Солидарности». На этом фоне слова «Польша» и «Вайда», конечно же, обладали тем электрическим действием, которое гарантировало колоссальное влияние на умы и сердца.

Все это было и прошло, и быльем поросло, хотя, возможно, старые поколения интеллигенции того не заметили и считают, что электричество по-прежнему есть. Отсюда и возлагаемые на фильм чрезмерные надежды.

Причем добро бы так обстояло с одним полонофильством. Поздний СССР был вообще страной хотя и не всемирной — где ж такое бывает? — но чрезвычайно широкой отзывчивости. Никакой иронии тут нет, речь идет не об отзывчивости в смысле братской помощи, а в смысле самом прямом — о готовности независимого общественного мнения симпатизировать другим народам и государствам, любить их вплоть до идеализации и руководствоваться в своем отношении к ним именно этим идеальным образом. На излете СССР эта отзывчивость оказалась самым серьезным фактором политики. Прибалты, например, использовали ее эффективнейшим образом и на 150% — образ честных, трудолюбивых, верных своему слову народов, зачем-то попавших в проклятые лопасти, был всепобеждающим. Другой пример очень тяжко икнувшейся отзывчивости — Карабах. Неизвестно, можно ли вообще было потушить конфликт, от которого мало-помалу заполыхал весь СССР, но очевидно, что если было можно, то лишь строжайшей беспристрастностью и равноудалением. Между тем для общественного мнения — интеллигентского, разумеется, какого же еще? — Армения была страной высочайшей культуры и самых светлых демократических устремлений, тогда как Азербайджан в культурном и уж тем более демократическом смысле для общественного мнения вообще не существовал. Находясь под давлением такого мнения (ощущаемого к тому же обоими участниками конфликта), где ж там было беспристрастно равноудалять.

Это уже не говоря об отзывчивости к странам дальнего зарубежья. Сегодня большими проамериканскими симпатиями отличаются лишь весьма немногочисленные люди, верные старой любви — тогда отзывчивость к великой заокеанской державе прямо-таки бушевала. Новое политическое мышление со всеми его сегодня отмечаемыми странностями было не Горбачевым навязано, но вполне выражало господствовавшие тогда умонастроения.

Контраст с днем сегодняшним очевиден — никакой отзывчивости более не наблюдается, напротив, принято говорить о крайней ксенофобии, испорченности отношений со всеми ближними и дальними и каком-то изрядном ощетинивании вплоть до изоляционизма. Картина, правда, окажется не столь контрастной, если посравнивать нынешних русских не с прежними, безоглядно отзывчивыми, а с нынешними хоть бы и жителями Западной Европы. Так ли немцы или французы склонны к особенным «-фильствам» и к идеализации других народов и государств? Сдается, что и у них большого благоволения, к примеру, к тем же восточноевропейским братьям не наблюдается, а взгляд на иные народы отличается скорее прагматической охлажденностью. С этими иметь дело привлекательнее, с этими — менее. Апологетические же мифы о других народах, которыми русские так увлекались в пору отзывчивости, хождения не имеют вовсе. В точности, как и у нас.

Ведь отзывчивость, которая реально существовала, в очень большой степени была обусловлена политической картой — и вполне вещественными границами с колючей проволокой. Что, с одной стороны, порождало идеализирующую любовь к всеблагим странам по ту сторону железного занавеса. С другой стороны — отзывчивость к странам и землям — те же Польша с Прибалтикой, которые по эту сторону занавеса, хотя и несовершенно, подобно теням в платоновской пещере, но воплощали собой запретную Европу.

С падением занавеса не могло не подкорректироваться и отношение к прежним запретным царствам, сделавшееся из экстатического сугубо прагматическим, и уж тем более — к прежним социалистическим братьям. Зачем нужны тени в пещере, когда доступен первоисточник.

Отношение к иным народам и государствам стало формироваться рационалистически — возможности ведения дел, возможности для ПМЖ и для отдыха, богатство культуры, благоустройство быта, степень отягощенности взаимными обидами etc. Отчего многие объекты прежней отзывчивости стали решительно неинтересны. Если кому угодно называть такой охлажденный взгляд изоляционизмом — пусть называет.