«Феликс, где ты?»

Их называют золотой молодежью и прожигателями жизни. Про них снимают сериалы и публикуют статьи в «желтых» газетах. О них мечтают девушки по всей стране. Одни им завидуют, другие ненавидят. Дети олигархов — кто они?

Феликсу Евтушенкову 30 лет. Восемь из них он возглавляет одну из крупнейших девелоперских компаний России «Система-Галс», которая входит в империю его отца Владимира Евтушенкова и приносит немалую прибыль. На вопрос «как ты относишься к гламуру?» — спрашивает в ответ: «А что это такое?». Вместо ночных клубов посещает спортивные залы, отдыхать любит не в африканской саванне и на Лазурном Берегу, а на Алтае. Он не по-напускному интеллигентен. Любит сигары, хороший коньяк.

— Феликс, давай начнем с того, «как дошел ты до жизни такой»?

— Видимо, так же, как и все куда-то доходят в этой жизни. Если брать времена моего детства — жил в самой обычной квартире, ходил в самую обычную московскую школу, потом шел гулять во двор, и уроки часто прогуливал, и двойки получал, и вырывал странички из дневника.

— А машина, дача, эти синонимы советского счастья у вас имелись?

— Машины не было, а дача… дачи, по-моему, тоже не было. А особо и не надо было, и внимания пристального на это никто не обращал. А если обращали, то недостаток в материальном состоянии можно было компенсировать кулаками. Вышел во двор, зашел за школу и в течение десяти секунд быстро разобрался, кто главнее. Рост, возраст, цвет волос, цвет глаз, благосостояние — все, что угодно, компенсировалось одинаково. Это сейчас модно хвастаться, а тогда немодно было. Если похвастаешься чем-нибудь, у тебя это сразу отберут.

— Спортом в детстве занимался?

— Когда мне было лет шесть, может даже пять, папа посмотрел телевизор и решил меня отдать на фигурное катание. За то, что я там ничего не делал, да мне и не нравилось, меня оттуда выгнали. Так как на коньках за те буквально месяцев восемь «занятий» фигурным катанием я стоять все-таки научился, пошел в хоккей. Хоккеем занимался достаточно долго, это осталось ярким воспоминанием. После хоккея занимался борьбой, чем-то еще, даже уже не помню чем. Да, горные лыжи! Впервые встал на них в Швейцарии и даже выступал на школьных соревнованиях.

— Занимался в обычной секции, вместе с другими детьми? А почему у тебя не было отдельных, персональных тренеров?

— Я вообще не уверен, что они тогда существовали в природе. Может, они и существовали, но я об этом не знал. К тому же в детстве индивидуальные тренировки — это далеко не всегда лучше, зачастую только хуже. Я, например, спорт в принципе люблю как таковой, но если меня одного заставят заниматься, я в жизни не буду. Даже с тренером. А с друзьями, в коллективе — нормально. Когда я в пятнадцать лет пошел заниматься борьбой, там коллектив был сплоченный, люди интересные, вот туда я ходил с удовольствием. А, например, в теннис пошел учиться играть — перестал через год: игра сугубо индивидуальная, команды нет, прыгаешь, по мячику с тренером бьешь, мне быстро надоело.

— Первые, большие и неуклюжие, мобильники, которые твой отец Владимир Евтушенков начал привозить в Россию в самом начале девяностых, дали первые большие деньги. Как рост благосостояния семьи отразился на твоей жизни? Стали ли к тебе иначе относиться друзья, стал ли ты выбирать себе друзей «вашего круга»?

— Я, честно говоря, не очень хорошо понимаю, что значит выбирать друзей из какого-то определенного круга. Друг — он и есть друг! По-моему, друзья вообще появляются случайно. А возросшее, как ты говоришь, благосостояние дало мне возможность три года отучиться в Швейцарии.

— Конечно. Дорогой пансион с чашечкой ароматного кофе и круассаном по утрам, персональные тренеры по верховой езде, гольфу, теннису…

— Это представление о жизни за рубежом из телесериалов, наверное. Говорю «наверное», потому что я их не смотрю. Школа была самая обыкновенная, в деревне Лейзин, называлась Leysin American School. Учеба в Швейцарии была трудной и напряженной, жил я в общежитии в абсолютно спартанских условиях. Именно такого принципа воспитания придерживаются многие зарубежные учебные заведения.

— Среди русских детей, которые туда попали, было имущественное расслоение?

— Там, в деревне, на благосостояние друг друга никто особо внимания не обращал. Там всего-то от силы тысяча человек населения было, все жили в общежитии. Все одинаковые были. Перед кем там понтоваться? С нами училась, например, дочь Нурсултана Назарбаева — так я не сразу и узнал, что девочка, которая за соседней партой сидит, оказывается, дочка президента целой страны.

— Ну вы же сбегали в город, а там сразу понятно, у кого есть деньги на карманные расходы, а у кого нет.

— Там до города было еще четыре часа пилить! У нас в школе строго было — отпускали только по предписанию родителей, присланному по факсу, о том, что родители приезжают. Нет, я, конечно, научился потом делать левые факсы от родителей и отправлять их с соседней почты, чтобы сбежать в деревеньку...

— Такое ощущение, что ты был не очень дисциплинированным молодым человеком…

— Я и сейчас не сильно дисциплинированный. Я, как только памперсы снял, на ноги встал, уже тогда дисциплиной не отличался. Меня еще бабка искала ночами по гаражам, бегала с криками и с розгой: «Феликс, где ты?»

— Ты отучился, приехал в Москву и начал работать в компании отца. Это получается из ледяной проруби да в баньку: сначала спартанский образ жизни и отсутствие карманных денег, а через десять-пятнадцать лет — молодой олигарх со всеми прилагающимися атрибутами роскошной жизни…

— Понятно. Я — Мистер Твистер, миллионер, начальник заводов, газет, пароходов. Да миф все это! Одни большие деньги человека олигархом не делают. Не по себе сужу (мне до олигарха далеко) — по отцу, с другими олигархами я общаюсь нечасто. Олигарх — это прежде всего большая работа, принципиально иной уровень коммуникаций, связей, совершенно иное отношение к жизни вообще.

— Ладно, с другими олигархами ты не часто общаешься. А со своими сверстниками? Ты никогда не боялся, что люди ищут дружбы с тобой оттого, что ты из богатой семьи?

— Сказать, что я никогда об этом не задумывался, это признаться, что я полный дегенерат и очевидных вещей не замечаю. Но я всегда дружил с тем, с кем хотел дружить. И сразу видно — либо человек отвечает взаимностью, либо нет. С кем я хотел дружить, я дружил, а кто просто довеском приходил посидеть рядом — ну, приходил и приходил, меня это особо не трогало.

— А девушки? Чувствовал какой-то повышенный интерес к себе из-за того, что ты из обеспеченной семьи?

— По мне этого не было заметно… Я не надевал одежду этикетками наружу, чтобы показать, что это нормальный Versace. У меня не было большого папиного «мерседеса». Или когда стало модно носить смешные пиджаки — со всякими опушками, расстрочками, ботинки с сумасшедшими носками. Четки крутить, как жулики на базаре. Мы в швейцарской деревеньке так научились: незачем и некому показывать все эти вторичные признаки благосостояния. К тому же в то время девушки редко читали газеты, мало интересовались политикой и бизнесом, поэтому чей я сын, никто не знал. При этом девушкам я всегда нравился, но из-за моего раздолбайства у меня редко когда складывались с ними отношения — для меня нормально было забыть про свидание или проспать его.

— Голубая мечта многих молодых ребят — хотя бы годик поотдыхать: съездить на Бали, на сафари, походить на яхте, на горных лыжах покататься. И хотели бы, да возможности нет. Ты же себе такое легко можешь позволить. Ведь бизнес, как известно, вещь прагматичная и жесткая. Им занимаются, чтобы заработать. Предположим, ты все свои деньги заработал. Стал бы ты тогда и дальше заниматься бизнесом?

— Поотдыхать годик, наверное, мог бы. Но тогда бы я совершено точно умер от скуки. Я, честно говоря, между жизнью, работой и бизнесом разницы не вижу особо. Что такое жизнь? Это коллектив, в котором ты находишься, это различные жизненные ситуации, которые ставят перед тобой те или иные задачи, их приходится решать; это знания, которые ты впитываешь ежедневно и ежечасно. Ну можно, конечно, для себя создать искусственную жизненную ситуацию под названием «отдых»: не хватает тебе мужественности — можно и с горы попрыгать, можно на сорок метров под воду залезть, если считаешь, что ты можешь. Не хватает тебе уверенности — можно пойти витрину разбить, неделю в тюрьме посидеть, посмотреть, как ты там себя будешь ощущать. Можно все это искусственно создать. А почему я не разделяю бизнес и жизнь? Потому что при таком подходе ничего искусственно создавать не надо. Друзья, знакомые, коллектив, опыт, знания, впечатления, бесчисленный набор ситуаций, в которых ты можешь чему-то научиться, — это и есть бизнес, это и есть жизнь.

— Как это — с двадцати двух лет чувствовать себя начальником? Заматерел? Красивые секретарши, очередь в приемной, страх в глазах подчиненных?

— Интересно, а что плохого в красивой секретарше? По-моему, гораздо приятнее смотреть на красивую помощницу. Мозг начинает лучше работать! А если серьезно, то у нас в компании принцип простой: чем умнее человек, тем лучше к нему отношение, а дураков стараемся не держать.

— Тогда нарисуй некий собирательный портрет вашего коллектива. Если тебя коробит это слово из прошлого века — менеджмента сотни ваших подразделений.

— Наоборот, слово «коллектив» мне очень нравится. Коллектив — это еще и система взаимоотношений, обмена опытом на самых разных уровнях управления. А коллективный портрет нарисовать нельзя, если, конечно, не заниматься доходящим до маразма клонированием людей, правил, систем. Можно сделать несколько общечеловеческих штрихов… У нас сотрудники обладают определенной харизмой, все люди саморегулирующиеся, то есть им не надо каждый день ставить задачу утром и вечером ее проверять, многие задачи они и сами себе могут поставить. Люди, которые могут воспринимать простые формулировки и так же просто формулировать сложные вещи. Все молоды, все талантливы, все красивы, и все влюблены в «Систему-Галс».

— А сотрудники женского пола, если они правильной ориентации, влюблены, наверное, в своего молодого руководителя? Все поголовно?

— Как раз ошибаетесь. Сотрудники женского пола знают про меня две страшные тайны: я однолюб, я далеко не подарок.

— У вас в офисе неподалеку от входа мы обнаружили один из неопровержимых признаков консерватизма — самую настоящую доску почета из прошлого века.

— А вот и не из прошлого. Я недавно читал одну английскую книжку по менеджменту, там рассказывалось о денежной и неденежной системах мотивации персонала. А одна из неденежных систем мотивации персонала называлась каким-то очень интересным иностранным словом, которого я в словаре не нашел, хотя английский у меня как русский. Закрыл я последнюю страницу книжки и понял, что эта английская мотивация есть не что иное, как обыкновенная доска почета, которую я застал еще в школе. Вот тебе и консерватизм! Когда я пришел в «Систему-Галс», первым делом сказал: «Вот здесь на стенке у входа надо повесить доску, как у меня в школе была!» — а мне говорят: «Доску? Зачем доску?» — «Ну, такую, говорю, доску, к ней прикреплять вот такими кнопочками объявления всякие, фотографии, поздравления, ну что-то еще, ну вроде как должно быть…»

— Но ведь немодно!

— Как раз очень модно, потому что людям проще общаться.

— По поводу рынка. Вы занимаетесь девелопментом, то есть застройкой в самом широком смысле этого слова. Сейчас появляется информация, что у застройщиков заканчиваются деньги, возникают трудности с привлечением денежных средств на текущие проекты. Как ты объяснишь такую парадоксальную ситуацию: если рынок развивается, то почему у застройщиков трудности с деньгами?

— Большая часть любого строительного проекта финансируется банком, особенно самая трудоемкая его часть — непосредственно стройка. Поэтому весь девелоперский рынок, строительный рынок держится на кредитных деньгах. Как только в банках деньги заканчиваются, они точно так же заканчиваются у строителей. Сегодня деньги заканчиваются у тех строителей, которые пользуются западными деньгами. Ведь рынок в принципе всегда одинаков, за исключением катаклизмов. Вот катаклизм — американские граждане не смогли платить по своим ипотечным долгам, пошли трудности у американских банков. За ними не смогли платить по своим долгам европейские граждане — пошли трудности у банков европейских. Так на Западе пропали деньги в банковском секторе. Не все, естественно, все пропасть не могут, но объемы кредитования банки были вынуждены существенно снизить. Поэтому сейчас если и не дешевле, то значительно доступнее кредитоваться в русских банках.

— Потребителя меньше всего интересует, где кредитуются компании, — их интересует конечный результат. У вас сегодня в работе десятки проектов. Есть ли среди них жилье, а если есть — свои обязательства «Система-Галс» гарантирует только материнской корпорацией, АФК, или есть другие гарантии?

— Да, такая гарантия есть, это прозрачность в нашей работе и с акционерами, и с покупателями, и с контрагентами. И, как это ни банально звучит, соблюдение законов. Когда мы выходили на IPO, мы разместили акции на Лондонской бирже и могли бы сделать это через офшор — законом это не возбраняется. Но мы разместили акции напрямую, и я считаю, что мы поступили абсолютно правильно именно с точки зрения прозрачности нашей компании. Жилье мы строим, хотя пока и не так много, и наши покупатели гарантированы от катаклизмов в первую очередь благодаря способу нашей работы с ними. Я читал контракты, которые часто заключаются между застройщиками и будущими собственниками жилья: это, по сути, расширенные протоколы о намерениях, использование вексельных схем, все что угодно, кроме простого и доходчивого договора соинвестирования. Мы работаем по закону № 214. В двух словах, этот закон убирает с рынка мелких недобросовестных предпринимателей от строительства (а проблемы, как правило, возникают у потребителя именно с ними) и защищает права будущего собственника квартиры очень четким и продуманным договором. Конечно, работать по 214-му закону тяжелее, но хороший пловец и со связанными руками далеко проплывет.

— Поговорим о коттеджных поселках. Ты согласен с теми, кто ругает наши коттеджные поселки за безвкусицу и за несоответствие западным требованиям с точки зрения архитектуры?

— Честно говоря, с точки зрения архитектуры, вкуса и требований дай бог западным коттеджным поселкам побороться с нашими. Потому что западные коттеджные поселки — это вообще довольно примитивная вещь, безвкусные простенькие сэндвич-домики. Если их перенести в Подмосковье, туда вряд ли кто-то поедет жить.

Наши коттеджные поселки отличаются изысками — хотя мне, например, они не нравятся. Коттеджные поселки я просто не люблю, несмотря на то что сам живу в коттедже в Серебряном Бору.

— Чем объяснить ваш сегодняшний крен в сторону Франции? Недавно вы подписали контракт с французской Apsys, практически одновременно появился проект «Маленький Париж». Французы — ваши соинвесторы?

— Ни в коем случае. У нас с французами стратегическое предприятие, особенно если учесть их большой опыт проектирования и управления торговыми центрами. А именно торговые центры сегодня одно из основных наших направлений. Представляете, Apsys предусматривает все: от состава арендаторов до ширины коридоров, вплоть до того, что лампы в туалетах должны стоять ультрафиолетовые, чтобы наркоман, когда захочет колоться, вены не видел. То есть даже до таких мелочей! Торговые центры и управление ими — это очень непростой бизнес, и мы сегодня учимся у французов.

— Ваши торговые центры пока только в проекте, как «Преображенская площадь», или есть построенные?

— Готовый работает в Казани, уже на сносях ТЦ в Питере, то есть мы туда уже арендаторов рассаживаем.

— Расскажи про ваш проект «Маленький Париж». Почему Париж?

— То, что я часто бываю в Париже, что знаю его чуть ли не лучше Москвы, — это миф. Я был там один раз. Он мне понравился настолько, насколько может понравиться город, в котором пробыл шесть часов. А в идее построить Париж в миниатюре никакой особой логики нет. Мы купили землю, земли достаточно много. То есть мы взяли карту этой земли, взяли на копирке карту Парижа, положили — сколько влезло, столько влезло. В Париже девятнадцать кварталов, у нас влезло одиннадцать. У нас все кварталы будут называться так, как в Париже, улицы будут называться, как в Париже. Дома будут не все такие же, как в Париже, потому что в Париже не все дома красивые, есть и страшненькие. Бульвар зеленый, метров шестьдесят по ширине, прямо посередине будет разделять наш Париж на две части.

— А Эйфелева башня, «Мулен Руж» или, допустим, Пляс Пигаль — все это у вас будет?

— Всенепременно. А вот какая труппа будет исполнять канкан в «Мулен Руж», русская или французская, равно как будут ли стоять на Пляс Пигаль веселые девушки — сказать не могу. Наша задача — эту самую площадь, этот Пляс, построить, а вот сделают ли из нее жители «Маленького Парижа» Пигаль — время покажет.

— А Сена будет?

— Сена будет. Дальше бульвар будет заканчиваться «Мулен Ружем». Между «Мулен Ружем» и Сеной будет стоять Эйфелева башня. Не один к одному, но, думаю, метров шестьдесят-сто по высоте вытянем.

— А на острове в Киеве, посередине Днепра, что построите? Акрополь?

— Во-первых, землю там мы еще не покупали. Просто есть определенные задумки на уровне расчетно-бизнесовой модели. Такой харизматичной идеи, как Париж, пока нет. Можно и Акрополь сделать, но, честно скажу, должна и душа лежать — мне, например, развалины не нравятся. Мне нравится, когда все-таки что-то более живое. А Акрополь — он рано или поздно где угодно будет.

— Тебе не скучно всем этим заниматься? У тебя самого есть свои личные планы на ближайшие несколько лет? Или хочешь продолжать заниматься этим, а потом продать проект и уйти в какой-нибудь другой бизнес?

— Во-первых, это не мне решать — продать «Систему-Галс» или нет. А взять так вот и бросить «Систему», создав собственный параллельный бизнес, — это, во-первых, подвести отца, который на меня рассчитывает. А второе — мне нравится, чем я занимаюсь, если б не нравилось, я бы, наверное, и не работал.

— Если, предположим, у тебя вырастет ребенок и категорически не захочет заниматься бизнесом, скажет, к примеру, что хочет быть киноактером — и точка. Станешь отговаривать?

— Нет, конечно, не стану. Главное, чтоб дурости не было. Можно всегда сказать, что я хочу уйти в художественную гимнастику, а куда я в художественную гимнастику пойду, я ногу выше живота не подниму... А просто глупостью заниматься и тратить нервы и силы, причем не только свои, а других людей, на ерунду — это просто паразитизм. Вот этого я не люблю. А если хочешь заниматься кинематографией — пожалуйста, иди, снимай фильмы, лучше, конечно, шедевры. Каждые люди к своей профессии призваны. Может быть, все мои дела, что я в жизни совершу, и не вспомнит никто через пять лет, а если ребенок станет каким-нибудь Стивеном Кингом…

— У тебя же дочка!

— Ну, станет Джоан Роулинг, Гарри Поттера напишет.

— А ты сам Гарри Поттера читал? И вообще, какие книги нравятся?

— Гарри Поттера не читал, фильм смотрел. А насчет книг — я же не зря говорил, что я консервативен. Моя любимая книга — «Морской волк» Джека Лондона.

— Как такой консервативный человек относится к интернету, точнее, к бытующему в определенных обеспеченных кругах утверждению, что интернет — это игрушка для бедных?

— Интернет — это никакая не игрушка, это великая вещь! Я вообще считаю, что интернет должен стать платформой для развития всего остального. Например, все мультимедиа, которые только существуют: музыка, фильмы, фотоархивы, электронные библиотеки, — должны находиться в общем ресурсе и с правом доступа для всех. И все эти неудобные материальные носители, CD, DVD, эта ерунда исчезнет, останется чистая цифра.

— Когда мы спросили про «игрушку для бедных», мы не имели в виду онлайновый доступ к информационным банкам. Сейчас родилось поколение, которому интернет заменил реальную жизнь: все эти бесконечные переписки по аське, зависания на «Одноклассниках», онлайновые игры. Тебе виртуальное общение не заменяет реальное?

— А я виртуально просто не общаюсь. То есть, конечно, принимаю и получаю документы — а как иначе? У меня в телефоне стоит GPRS, я из любой точки мира могу выйти в сеть, но для меня это бизнес-инструмент с расширенными от малого до великого возможностями. Слово, допустим, незнакомое увидел, набрал, получил перевод и точное толкование. Или памятник там, например, стоит — кто построил, когда построил…

— Феликс, немного провокационный вопрос: говорят, ты скоро женишься. Брачный контракт будете составлять?

— Нет!

— Почему?

— Просто морально противно — значит, я не буду.

— И жена не будет?

— Это ее дело. А для меня главное - не делать те вещи, которые мне самому потом будут противны, мне все-таки надо как-то с самим собой нормально жить.