Курица и устрица

Наталия Курчатова
24 ноября 2008, 00:00

Возможно, именно этот роман Кундеры послужил сценарием для фабрикации недавно обнародованного скандального эпизода, якобы имевшего место в биографии писателя. Впрочем, не исключено и обратное

Название раннего романа Кундеры «Жизнь не здесь», впервые появившегося на русском языке в разгар «доносительского» скандала вокруг имени писателя, представляет собой аллюзию на фразу Рембо, употребленную Бретоном в заключении к «Манифесту сюрреализма». Это не случайно; роман густо цветет сюрреалистическими образами, а в свете последних событий и вовсе путает жизнь здешнюю и «жизнь по ту сторону», причудливо играет с реальностью, действительно, словно «рассекая окном пополам» (еще один оборот «Манифеста» и в то же время — характерное наваждение из романа).

Главный герой, нареченный матерью зычным именем Яромил и в мечтах зачатый от мраморной статуэтки Аполлона, с детства проявляет склонность влиять на действительность посредством ритмических строк. Все эти «Баба жадная моя, украла грушу у меня» вызывают такой восторг несчастливой в отношениях с мужем «мамочки», что дитя вскоре преисполняется сознанием собственного избранничества. Это своеобразное творческое ницшеанство подпитывается сначала остракизмом соучеников, высмеивающих «маменькиного сыночка» за подколотые локоны, затем — дружбой с недалеким, но чрезвычайно боевитым, к тому же с легкими садистскими наклонностями мальчиком из низов, послушным орудием своего более изощренного приятеля. Вскоре в жизни Яромила и его матери, которую автор на протяжении всего текста, в каких бы ролях она ни представала — жены, дочери, любовницы, — клеймит презрительно-слюнявым «мамочка», появляется третий лишний. Это художник, который в подражание Бретону (очередной оммаж) «носит» кожаный плащ и большую собаку. Художник то ли подмечает, то ли приписывает маленькому Яромилу «богатый внутренний мир», в то же время расшатывая мир внешний, реальный, навсегда программируя мальчика на шизофреническую раздвоенность. От людей с песьими головами, населяющих его детские комиксы, Яромил придет к своему альтер эго Ксаверу, что живет в цепочке снов; к женщине, которую он спасает и предает; к полицейскому, запертому в дубовом шкафу.

Наиболее плотно выписанный кусок романа приходится на первые послевоенные годы, когда в освобожденной Чехословакии при поддержке «полиции, армии и одной великой державы» побеждает коммунистическая революция. Дабы утвердить свою взрослость, Яромил сначала становится молодежным коммунистическим активистом, затем снова сближается с другом детства, теперь работающим в Корпусе национальной безопасности. В это же время юноша переживает опыт первой чувственной любви с не такой простой, как кажется на первый взгляд, продавщицей из ближайшего магазина. Развязкой запутанных отношений героя с матерью, возлюбленной, политикой, творчеством, властью становится донос Яромила в КНБ на брата девушки.

Вот, собственно, мы и подошли к тому, ради чего пришлось выступить в качестве спойлера; впрочем, роман, как обычно у Кундеры, далеко не сводится к сюжету, да и карты раскрыты не все. А вот та карта, которую раскрыть придется, — это чрезвычайно четкие рифмы между этим ранним романом (1970 год, последнее, что было написано Кундерой в Чехословакии; впрочем, опубликована книга уже в Париже) и фактами нынешних обвинений в адрес писателя. Напомним, что осенью этого года историк Адам Градилек вменил Кундере в вину факт доноса на соотечественника, на тот момент якобы агента, работающего на США и связанного с проамериканскими эмигрантами из Чехии. Некий Мирослав Дворжачек, бывший летчик, прибыл в Прагу и остановился у студентки, знакомой Кундеры. Та якобы проболталась любовнику, любовник — Кундере, тот донес полиции. Дело происходило вскоре после войны, тогда же, когда и действие романа; сложное хитросплетение дружеско-любовных отношений будто списано с «Жизни не здесь»; плюс один из персонажей, таинственный «сорокалетний», тоже бывший летун; плюс странное бичующе-оправдательное отношение автора к лирическому герою — в общем, такой получается сюрреализм, что голова идет кругом. Не на руку писателю (до сего момента — одному из наиболее вероятных претендентов на следующую Нобелевку) играет также последовательная скрытность в освещении собственной биографии: известно, что Кундера запретил своим родственникам и ближайшим друзьям «выдавать» информацию о его доэмигрантской жизни, а также не раз высказывался в том духе, что переписывание как биографий, так и истории — очень даже гуманное дело…

В общем, что бы тут ни использовалось в качестве первоисточника: биография ли сделалась материалом для романа, роман ли послужил сценарием для измышления дурно пахнущего эпизода, — увяз мсье мэтр очень и очень основательно. Установить последовательность здесь так же непросто, как в известной шутке про курицу и яйцо.

Кто однозначно выигрывает в этой ситуации, так это издательство, которому, вероятно, придется не раз допечатывать тираж «Жизни не здесь». Армия русских поклонников Кундеры вряд ли сможет пройти мимо книги, заключившей в себе столько острых вопросов — как к писателю, так и к его эпохе.

Как бы то ни было, лирико-визионерский потенциал текста именно что достаточен для создания реальности, а сам этот молодой, одновременно аморфно-фантазийный и жесткий, драматичный роман напоминает скорее не яйцо, но еще один излюбленный сюрреалистами объект: устрицу. Замкнутая раковина с подрагивающим, меняющим форму телом личности, «водяная любовь» околоплодного океана и жемчужина, нарастающая драгоценной спайкой после травматического вторжения внешнего мира.