Прогрессивно-варварская правда

Максим Соколов
26 января 2009, 00:00

Убийство адвоката Маркелова и журналистки Бабуровой, совершенное в центре Москвы средь бела дня, вызвало сильную реакцию, попав, судя по всему, в число самых резонансных уголовных злодеяний постсоветского времени. Кроме того, что убийство гнусно само по себе, на то были дополнительные причины. Перед нами квалифицированное убийство с целым рядом отягчающих. 105–2а — «двух лиц»; то ли 105–2б — в связи со служебной деятельностью убитого, то ли 105–2л — «по мотивам политической, идеологической, расовой, национальной или религиозной ненависти», не столь отягчающих мотивов не просматривается; 105–2к — «с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение»; 105–2е — «общеопасным способом». Добавим к тому крайне дерзкий характер убийства.

Даже при большом благорасположении власти и общества, крики «Да что же это такое делается?!» были бы гарантированы. Поскольку не все благорасположены и винить власть во всем есть известный обычай, сила реакции предсказуема. Добавим к тому, что убитый адвокат был человеком крайних взглядов, его политические статьи вызывают в памяти не то что Ленина, а как бы не Марата. Неудивительно, что его приверженцы выразили свою скорбь в форме уличных погромов. Не столь крайние и не столь склонные громить ограничились требованием, чтобы высшие лица публично осудили убийство, и поскольку высшие лица на эту тему не высказались, властям это также было поставлено в строку.

Само по себе это злодеяние — еще одно проявление той весьма тяжкой аномии, в которой живет наше общество. Принцип «Никому не дозволено заниматься убийством» звучит как пожелание до крайности наивное, да и само понятие смерти растабуировано. Интернет-записи, посвященные смерти какого-нибудь видного лица — хоть естественной, хоть насильственной, хоть реакционера, хоть освободителя, — демонстрируют такую степень одичания, присущего, повторимся, носителям самых разных убеждений, что при чтении делается просто нехорошо. Впечатление в каком-то смысле более тяжкое, чем от уголовной хроники. Там — все больше «безрасчетный дуралей, вотще решась на злое дело», тут — сладострастные танцы на свежей могиле. Кризисным обществам такое растабуирование смерти весьма присуще. Наряду с прочими качествами, как то: отряды политической пехоты, вялотекущая гражданская война на улицах, периодически обостряемая громкими убийствами, общий уровень уголовной преступности. Можно вспомнить Германию в 20-е гг., можно США в 60-е. Причины аномии — тоже не бином Ньютона.

«У нас все переворотилось и только укладывается». Крах прежних начал и общее ослабление общественных скреп. Большие и малые войны, девальвирующие ценность человеческой жизни. Переселение народов, в первую очередь обогащающее метрополию худшими, а не лучшими обычаями пришлецов и ожесточающее автохтонов. Простых и приятных средств от аномии нету — разве что, не допуская срыва в хаос, стараться длить худой мир, рассчитывая на постепенное улучшение нравов.

Виновны ли власти в такой аномии? Поскольку власти не с неба сошли, а являются частью больного общества, то, разумеется, они разделяют со своим народом его хвори. А поскольку задавание нормы тоже входит в обязанность властей, окончательный разгул аномии есть повод спросить, все ли хорошо с нормоустановлением.

Проблема в том, что обличающие власть в связи с тем или иным проявлением аномии имеют в виду совсем другое. Ответственность в их понимании — это не то, что властям предстоит за Россию перед Всевышним отвечать, а ответственность за тут же усматриваемое общественностью прямое науськивание убийц. Если не влагание в их руки револьверов. Установление же нормы в их понимании — это полное принятие властями норм прогрессивного сообщества.

Отсюда и требование к высшим лицам непременно выступить в связи с таким злодеянием, которое особо затронуло данное сообщество. Если не затронуло, власти могут и не выступать. Мы не слышали таких требований ни в связи с убийствами священников, ни в связи со злодеяниями насильников и маньяков. То есть властям предлагается два варианта. Либо, на погосте живучи, всех оплакать, выступая с заявлениями по поводу каждого квалифицированного убийства. Какова будет цена таким практически ежедневным заявлениям, нетрудно представить. Либо полностью воспринять такой образ мыслей, когда убийство ультралевого адвоката потрясает до глубины души, а убийство священника в храме или изнасилование до смерти гастарбайтером русской девочки Ани Бешновой не потрясает нимало и поводом для речей не является. Если прогрессивная общественность встала на путь, описанный в «Вехах»: «Народ не чувствует в нас людей», — это ее право, но почему высшие лица обязаны стопа в стопу идти тем же путем — непонятно.

То же можно сказать и о настойчивых требованиях ввести нормы варварских правд в современное уголовное законодательство, исходящих от тех, для кого вроде бы слова «средние века» безусловно ругательны. Утверждать, что убийство адвоката есть посягательство на весь правовой строй и Конституцию, утверждать, что убийство журналиста есть таковое же посягательство, — это именно варварские правды, век этак VI–IX по Р. Х. Ибо утверждения эти (и надлежащие требования) делаются еще до всякого выяснения, кто и в связи с чем убил адвоката Маркелова. И даже в сильном противоречии с той наиболее вероятной версией, что А. Бабурова была убита как спутница адвоката безотносительно к ее профессии — поскольку она пыталась помешать злодею скрыться. Помешай домохозяйка, он убил бы ее.

Повторимся: требуют не того, чтобы посягательства в связи с исполнением служебного и общественного долга, когда эта связь доказана, карались строже и суровее. Требуют, как в варварских правдах, установления привилегированных сословий (журналистов и адвокатов), чтобы посягательства на членов этих сословий карались заведомо строже, чем на людей более низкого звания.

Общество — все общество — взаправду больнО, и убийство на Пречистенке — еще один признак тяжкой болезни. Но этих людей не интересует общество, их интересует свое сообщество. Того, в сколь отталкивающей форме этот интерес выражен, они не понимают.