В Европе холодно. В Италии темно

Максим Соколов
21 ноября 2011, 00:00

Власть восхитительна, как руки брадобрея. Имеется в виду евросоюзная власть, которая с каким-то даже трогательным простодушием взяла на вооружение доктрину Брежнева об ограниченном суверенитете братских социалистических стран.

Выпихивание из премьеров сперва греческого Папандреу, а затем итальянского Берлускони производилось брюссельским руководством столь открыто, что лет сорок назад и в ЦК КПСС бы позавидовали. Тогда на партийном языке это называлось «консолидация здоровых сил». Причем в частичное оправдание Международного отдела ЦК КПСС можно заметить, что консолидацию здоровых сил (не говоря уже о братской помощи) устраивали не просто потому, что так захотелось, но исходя из вполне прагматических соображений.

Братская помощь Чехословакии с последующей «нормализационной» сменой руководства была оказана из опасения (как показал дальнейший опыт перестройки, не вполне пустого), что Пражская весна может оказаться привлекательным примером, другие тоже захотят, страха не станет ни в ком, и пойдет цепная реакция. Отчего в духе императора Николая Павловича решили подавить революционную заразу, чтобы дальше не распространялась. Последовавшее вскоре выпихивание Ульбрихта из вождей ГДР с заменой на не менее железного, но более дисциплинированного и не столь уперто-догматичного Хонеккера диктовалось потребностями разрядки. Склонять руководство ФРГ к новой восточной политике было гораздо удобнее без твердолобого Ульбрихта.

Как бы ни относиться к доктрине Брежнева, нельзя не признать, что она рассматривалась кремлевскими державцами, как ultima ratio*, и к ней прибегали лишь за исчерпанием иных средств. А если, отринув все иные соображения, смотреть на вещи исключительно с точки зрения текущих кремлевских нужд, нельзя отрицать ее краткосрочную эффективность. Пожелали снять слишком либерального вассала — и сняли. Слишком твердолобого — и его туда же. Цель оправдывала средства по крайней мере в том смысле, что она достигалась.

Нынешняя брюссельская рецепция доктрины Брежнева не производит особо благостного впечатления в смысле средств. Оздоровление итальянского и греческого руководства более походит даже не на консолидацию здоровых сил (там все-таки наблюдался остаточный международный политес), а на чисто внутрисоветское снятие проштрафившихся первых секретарей. Демократический централизм, а равно вертикаль власти.

Однако в СССР (мы тут, конечно, говорим не о сталинских, а о послетеррористических временах) снимали за конкретные недостатки управления, т. е. совсем уже заворовавшихся и предавшихся местному культу собственной личности. Тогда как брать надо по чину, а культ в империи должен быть только один — божественного императора.

Кавалеру Берлускони, положим, еще мог быть вменен в вину приапический культ (хотя этот культ и несколько иного рода), но в общем и целом вина и Папандреу, и Берлускони в том, что им первым пришлось принять на себя удар неодолимой силы. Слабые звенья всегда и рвутся первыми, а среди поставленных на торец костяшек домино крайняя и должна упасть прежде других.

Указаний на то, что политические и хозяйственные конструкции современного западного мира суть небоскреб, воздвигнутый на песке, более чем хватало, причем это были не порожденные страстным желанием заклятия про кризис мирового империализма, а всего лишь холодные наблюдения ума. Невозможно до бесконечности жить взаймы в расчете на то, что платить будет Пушкин (это относится ко всей системе мирового империализма). И невозможно жестко и без страховочных люфтов сопрягать совершенно разноприродные и неравносильные организмы, не рискуя в случае чего получить братскую могилу. Чтобы понимать это, не надо быть ни пророком, ни даже великим знатоком истории, достаточно знания арифметики и физики в объеме курса средней школы.

Когда неизбежное все-таки случилось, т. е. идеальная в своей нежизнеспособности система затрещала, можно, конечно, срывать зло на небезгрешных персонах. Хотя при всех приапических свойствах кавалера Берлускони трудно утверждать, что по способности спускать все средства государственной казны на фавориток он не только достиг уровня Августа Сильного, но даже и существенно превзошел саксонского державца, однако при царящем в Брюсселе настроении «Le sang coulera!»** и при невозможности сказать, что снег — кулак или что сам дурак, заклание кавалера стало политической неизбежностью. Заодно потрафили итальянской прогрессивной общественности, чья ненависть к Берлускони даже превышала ненависть нашей прогрессивной общественности к В. В. Путину.

Кавалера не то чтобы очень жалко. Будем живы, будут и другие, тем более что Италия — на редкость внутриполитически независимая страна. В том смысле, что когда в мире более или менее благополучно — мировое хозяйство растет, люди путешествуют в эту прекрасную страну, которая единственная в мире так соединяет в себе историю, природу и культуру, — тогда и Италия более или менее сносно живет при любых политических режимах и любых лидерах. Когда же настают времена сумрачные — кризис или, не приведи, Господи, война, — тогда Италия бедствует при любых режимах и любых лидерах. Уж про эту закономерность, действовавшую и при фашизме, и при демократии, в Брюсселе могли бы и знать.

И тем более могли бы знать, что когда уже идут сбросы геологического характера и тектонические плиты находят друг на друга, противодействие этому процессу посредством антиприапических мероприятий производит откровенно странное впечатление. Разве что в Брюсселе после долгих исканий того, в чем должна состоять идея европейскости, пришли к выводу, что наиболее адекватная идея есть первобытная магия, предписывающая упромысливать царя-жреца в случае неблагоприятных климатических явлений.

Впрочем, объединенной Европе, более не признающей своих христианских корней, естественно искать еще более глубинные корни — и успешно их находить.