О годовщине московских митингов

Александр Привалов
10 декабря 2012, 00:00

В текстах, появившихся к годовщине белоленточных протестов, особенно впечатлила мемуарная часть. Люди спорят, кто кому накануне событий звонил, кто куда ходил и с кем пил виски, в очевидной уверенности, что общими усилиями пишут важнейшую главу в будущий учебник истории. Они ошибаются: в учебники не попадёт ни одна из конкурирующих версий, кто первым сказал «Э!» накануне пятого или, там, двенадцатого декабря прошлого года. Потому что историю пишут победители. Вот большевики победили — и три четверти века мучили «ни в чём не повинных ребят» подробностями передвижения своих вождей (то с Троцким, то без Троцкого) в тёмной октябрьской ночи. Никому из нынешних мемуаристов победы не видать — и изучать их (хоть с Немцовым, хоть без Немцова) прошлогодние твиты и фейсбучные посты ребятам не придётся никогда.

Левый активист Удальцов заявляет: «Сколько бы себя власть ни убаюкивала разговорами о том, что протест исчез, это не так», — и странно было бы с ним спорить. Не исчез и вполне может вновь стать очень заметным. Но ни самому Удальцову, ни прочим ораторам давешних митингов шанса возглавить серьёзное движение больше не представится: их не дают дважды. Год назад шанс был. После митинга на Болотной власть так явно оторопела, что даже свежеотставленный от неё Кудрин, который ни по биографии, ни по характеру никак не Данко, какое-то время считал разумным ходить к белоленточным вождям пробоваться на роль посредника между ними и властью. Но тогда же шанс и кончился: поголовно отбыв на длиннющие новогодние каникулы, вожди эти безоговорочно доказали: что́ делать с неожиданным энтузиазмом «рассерженных горожан», они не знают — и значит, ничего внятного сделать с ним не смогут. Это потом и подтвердилось до буковки. Немудрено, что сегодня тот же Кудрин, требуя от власти «покончить с конфронтационной риторикой в отношении “рассерженного меньшинства”», всё-таки не зовёт её вступить в переговоры с Координационным советом оппозиции. Такой призыв уже просто не выговаривается: представительность и договороспособность КС слишком известны.

А ведь энтузиазм в Москве и правда был большой. Болотная площадь всех удивила, многих обрадовала — и породила пропасть надежд. Мало в чём согласные друг с другом люди чуть не дословно совпадали тогда в тирадах о пробудившемся обществе, о гражданах, возвращающихся в политику, и т. п.; почему надежды эти — ладно, основная их часть — так быстро и бесследно ушли в песок, не совсем понятно. Всецело поддерживающий протестантов социолог Гудков объясняет незадачу так: «Главные проблемы не во власти сейчас. Проблема в той части общества, которая хочет перемен. Отсутствие ясной повестки дня, программы действий и отсутствие компетентных людей, которые могут сформулировать, поставить эти вопросы». Объяснение тем более сильное, что протестующих и сами они, и даже многие сторонние наблюдатели зовут то продвинутыми, то креативными, то ещё как-то в этом духе. Неужели же в целом креативном классе так-таки и не сыскать горстки компетентных людей? Думаю, что дело всё же несколько сложнее.

О левой и о националистической части оппозиционеров разговор отдельный, но у либерально-демократической их части с определением «ясной повестки дня» были вполне объективные затруднения. И скатывание экономики в рецессию, и нарастающие инфраструктурные проблемы, и деградация медицины и образования у всех на виду. Но как либералам предлагать на общеизвестных направлениях решительные перемены, если и в действующей власти всеми этими сферами заправляют их единомышленники? В ключевых для либеральной оппозиции медийных очагах и замшелый монетаризм, и безоглядное фритредерство, и бюджетный фетишизм, и ускоренный ввоз в Россию возможно большего числа гастарбайтеров, и прочие радости местного извода либеральной политики круглосуточно подаются как равночтимые лики единственно верного учения; люди из власти, это учение жёстко реализующие здесь и сейчас, трактуются с предельным уважением. Носители таких взглядов на плакатах могли бы написать разве что какие-нибудь либертарианские свирепости в духе «рынок всё расставит по местам, а быдло само во всём виновато», что едва ли вело бы к успеху. Вот и выходит, что конкретной повестки дня либералы просто не могут себе позволить, отчего и довольствовались, если угодно, метаповесткой: независимые суды да честные выборы. Кто бы спорил, вещи это хорошие, но без конкретного гарнира широкую публику волнующие редко и недолго, в чём все мы в очередной раз и убедились.

Во множестве юбилейных речей сказано, что белоленточное движение «поменяло Россию». Не знаю — может, и поменяло. Только не очень ясно, что именно зародилось — или пошло на спад — после московских митингов. Поднялись протесты? Да нет — скорее наоборот. По данным Фонда развития гражданского общества, за девять месяцев 2010 года по всей России прошло всемеро больше массовых акций, чем за такой же отрезок времени после Болотной: 33350 акций против 4456. Власть стала прислушиваться к голосу общества? Да тоже вроде не очень — во всяком случае, пока. С помощью всех этих открытых правительств да общественных советов начальство готово услышать в точности тех же самых людей, которых и раньше слушало: привычных своих советчиков, — и по-прежнему не слышит никого другого. Не любить власть стало модно? Вот это, похоже, правда: в каких-то кругах даже очень модно. Зато в других кругах подробно освещаемые торжества разума в стане оппозиции возродили моду на поддержку власти — и равнодействующая двух мод как-то не очевидна. Посмотрим ещё.

В прошлом декабре до креативного класса, по-видимому, начало доходить, что бум нулевых, когда многое в России (начиная с их личного благосостояния) неостановимо росло, кончился не на время, а навсегда. Что устройство жизни в стране — как экономической, так и политической жизни, — более или менее годившееся во времена бума, уже не годится и должно быть изменено. Теперь белоленточникам хорошо бы признать, что для адекватного переустройства жизни недостаточно ходить по бульварам с простыми лозунгами, а власти — что недостаточно и принимать законы, препятствующие таким хождениям. За год ни те ни другая до таких признаний не дозрели.