Судьба Лермонтова

На улице Правды
Москва, 13.10.2014
«Эксперт» №42 (919)

Фото: РИА Новости

Из признательных потомков, кажется, только Бунин в автобиографической «Жизни Арсеньева» увидел в судьбе Лермонтова не только трагическое, но и прекрасное, чтобы не сказать жизнеутверждающее: «Какая жизнь, какая судьба! Всего двадцать семь лет, но каких бесконечно-богатых и прекрасных, вплоть до самого последнего дня, до того темного вечера на глухой дороге у подошвы Машука, когда, как из пушки, грянул из огромного старинного пистолета выстрел какого-то Мартынова и “Лермонтов упал, как будто подкошенный…”». И то вопрос: о Лермонтове было это написано или перед нами проекция чувств юного Арсеньева — когда ему были новы все впечатленья бытия.

Мнение прочих потомков скорее сводилось к тому, какая невыразимо печальная судьба. В противопоставлении Пушкина и Лермонтова, от которого, конечно, не уйти, характерно, что мы не встретим ничего похожего на «Веселое имя: Пушкин» (вар: «Он умел бумагу марать // под треск свечки! // Ему было за что умирать // у Черной речки». Опять же естественно звучащее название книги «Прогулки с Пушкиным» — можно ли написать «Прогулки с Лермонтовым»? Сомнительно.

Иногда печаль переходит в мистический страх, как это было с наблюдением Ахматовой: «В его годовщины всегда что-то жуткое случается. В столетие рождения, в 14-м году, Первая мировая, в столетие смерти, в 41-м, Великая Отечественная». Если присовокупить к тому 150-летие со дня смерти, когда случилась известная геополитическая катастрофа, да вспомнить и текущий 14-й год, который еще неизвестно чем кончится, то совпадения выходят на линии гробницы Тамерлана. Что также не придает веселья имени Лермонтова.

Но даже и без нумерологической жути можно просто вспомнить, что народившийся XIX век был вообще безжалостен к молодости и особо — к молодости поэтической. Такого сгущения имен безвременно погибших поэтов вряд ли вообще знает история, тем более что Россией (Пушкин, Лермонтов, Веневитинов, Дельвиг, Грибоедов, Одоевский, ушедший в безумие Батюшков) такое сгущение не ограничивается и поэтому вряд ли может быть объяснено ужасами царского самовластия. «Плачь, муза, плачь» в не меньшей степени относится к Англии: Байрон, Китс, Шелли — и к Германии: Новалис, фон Клейст, Гауф, Гельдерлин — подобно Батюшкову, молодыми лишившиеся рассудка.

Что-то было в самом воздухе нарождавшегося железного века, что губило романтическую молодость, и воздух этот был общеевропейским. Как будто Zeitgeist — не Николай I с Бенкендорфом и не германские князья, но сам дух времени — бестрепетно полагал предел поэтическому слову. Соблазнительно было бы объяснить это по Тынянову: «А там — с Лермонтова идет по слову и крови гнилостное брожение, как звон гитары. Запах самых тонких духов закрепляется на разложении, на отбросе (амбра — отброс морского животного), и самый тонкий запах ближе всего к вони. Вот — уже в наши дни поэты забыли даже о духах и продают самые отбросы за благоухание», — приписав это самозащите века от гнилостного брожения, когда бы сам Тынянов строкой раньше не писал: «Всегда в крови броди

У партнеров

    «Эксперт»
    №42 (919) 13 октября 2014
    Активные политики
    Содержание:
    «РЕЙТИНГ-2016»

    Как меняется федеральное политическое поле по мере приближения к выборам в Госдуму 2016 года

    Международный бизнес
    Потребление
    На улице Правды
    Реклама