Путь в Тоскану

Ольга Андреева
4 апреля 2016, 00:00

В издательстве АСТ вышел сборник рассказов Марины Степновой «Где-то под Гроссето». Вместе с предыдущим романом Степновой «Безбожный переулок» они образуют особую божественную географию мира, где путь из ада в рай лежит через сострадание

ИГОРЬ ШАПОШНИКОВ

Первый текст Марины Степновой я прочитала несколько лет назад в курилке журнала «Русский репортер». К выходу готовили подборку отрывков из произведений современных писателей. Кто-то забыл на подоконнике верстку, я рассеянно начала читать, и время остановилось. По мятой бумаге скакали фразы. Больше всего это было похоже на выездку дикого иноходца. Невыносимо упрямый русский язык вдруг стал ручным и делал ровно то, что приказывал автор. Степнова крутила великим и могучим, как хотела. Встретив достойного хозяина, язык, кажется, урчал от удовольствия. Ему приходилось следовать за хитросплетенными эмоциями, легко вздыхать, ахать, тянуть синкопы пауз, рвать ритм — то есть работать с ювелирной точностью. Легкое дыхание великого, но прирученного языка порождало чувство удивительной свободы. На этом языке можно было жить. Он легко поднимал со дна грамматического забвения весь тонкий, шелестящий мир чувственной жизни. То был язык великой и по-пушкински глуповатой поэзии, домашнего музицирования, романсов и юных девушек, искренне плачущих над томиком Тургенева. Этот язык еще не знал металлического привкуса латинской логики и вольтеровской иронии. На нем дети говорили с цветами и птицами.

Прелесть степновской прозы в том, что все ее дети, цветы и птицы до слез, до припухших желез русские. Ее незакавыченные цитаты и невинно причудливые скачки ассоциаций буквально растворены в этом русскоязычном мареве: «Выпотрошенные вишни кладут в таз — большой, медный, с деревянной ручкой — и варят по новой для Агафьи Михайловны методике, без прибавления воды. Помните, в “Анне Карениной”? Да нет, откуда вам помнить? Женское общество на террасе, шитье распашонок, вязание свивальников. Беременная Кити». Если вы думаете, что это имеет отношение к сюжету, вы глубоко ошибаетесь. Это лишь для того, чтобы в конце длинного лирического отступления воскликнуть: «Вы не любите Толстого? Вы ненормальный». Так Степнова плетет ткань своего текста: замеченная походя мелочь — эмоция — вспышка литературных ассоциаций. В конце цепочки вроде бы должен быть вывод, какая-никакая мораль, но ее снова заменяет эмоция, и читателю ничего не остается, как смириться и начать думать чувствами — как в детстве. Так же категорически необязательно и свободно.

Степнова нащупывает не русскую идею, но русскоязычный воздух или, скорее, метод культуры. Переживание для нее ценнее логики — это то самое, чему научил русский язык исихазм, что навсегда заразило нас склонностью к двойным эпитетам, причастным оборотам, множеству прилагательных и, главное, стремлением вжиться в событие.

Во всем степновском хозяйстве чувствуется императив качественного книжного детства, задохнувшегося на школьной классике и знакомого с языковыми изысками хулиганистого двора. С этого все начинается. А дальше наступает самое интересное. В сущности, почти все романы Степновой — это история того самого книжно-дворового детства, попавшего в оборот большого русскоязычного сюжета. Однажды литература перестает быть только языком и становится жизнью. И тут начинается трагедия.

Эмоциональный императив, осмысленный как текстопорождающий механизм, у Степновой обеспечивает динамику всей конструкции произведения. Степновой до острой боли внятен тот сюжет человеческого бытия, который разворачивается в теплой мякоти унаследованной из детства душевности. Это даже не душа, а ребенок души — душечка, маленькая девочка, которую вывели сюда, на торг, на рынок, и бросили одну.

Родина большинства героев Степновой — невидимые большой культурой пятиэтажки, человеческий мусор, призрак жизни, принимающий собственные страдания за домашний халат. Это мутная вода цивилизационных окраин. Она текла по каналам Венеции, омывала экзотические острова, в нее смотрелись Рубенс и Рембрандт, но в том, что дотекло до пятиэтажек, осталась только муть. Поди вылови оттуда Рембрандта! Можно было бы сказать, что это и не жизнь вовсе, да только как это скажешь, если так живет половина мира и большая часть нас.

Окраинный мир Степновой — это такое место, где воля, мужество, цели, политические взгляды и прочие взрослые игрушки культуры не то чтобы проигрывают, а просто бессмысленны. Здесь нет ни больших страстей, ни больших целей, ни большого зла, любви, добра. Девочка-душа держит за ручку всего лишь русский язык, но не Бога. Степнову больше всего и интересует вот это невозвышенное и даже нетрагическое обезбоженное несчастье. Несчастье просто так, ни для чего, просто потому, что так сложились обстоятельства. Это вам не Чехов с его подводным течением. У Чехова были мечты, цели. Мечты разрушались, цели не достигались — от этого было больно. Боль текла под образом внешнего благополучия и мучила, как зубная боль. У героев Степновой есть только обстоятельства — игральная колода, в которой шулер-судьба оставила одни шестерки. Подводное течение уже давно захлестнуло мир, говорит Марина. Если у вас в колоде нет ни одной неосуществленной мечты, какую боль от проигрыша можете вы пережить? Вам нечего проигрывать. 

****

Таков сюжет «Безбожного переулка». Иван Огарев живет с ощущением одной большой и вечной недостачи — любви. Огареву не повезло с самого начала. Его родина — все та же степновская окраина. Отец, инженер средней руки, не замечающий сына и едва выносящий нелюбимую семью. Мать как будто стерта полным безразличием мужа. Какая-то другая семья отца мелькает на мутном горизонте. Огарев обычный ребенок. Если смотреть с точки зрения современной психологии успеха, он классический лузер. Ни сногсшибательного ума, ни харизмы, ни витальной энергии, преодолевающей любые барьеры. Но Огарев осиян присутствием внутренней девочки-души, и это все меняет. Он таки вылавливает из мути окраинных вод Рембрандта. В школьных библиотеках тихий молчаливый мальчик листает альбомы классического искусства, и девочка-душа находит счастье в великой красоте. Медицинский факультет возникает случайно. Эти гипоталамусы и слепые кишки Огареву искренне скучны. Всем управляет случай. Армия, случайное убийство мальчика на посту, чувство вины, и Огарев возвращается в медицину, как в покаяние. Случайно встретившись на окраине мира, чувства вины и красоты образуют причудливую линию жизни. Огарев не любит медицину, но не может быть плохим врачом, поэтому становится врачом гениальным. Не менее случайно в жизни Огарева появляется и Анна, Антошка. То же несчастное детство, отсутствие любви, то же одиночество. Казалось бы, Антошка и Огарев просто созданы друг для друга. Но оба, не имевшие опыта любви, не умеют и узнать ее. Получается случайный брак, без родства, без радости. Старый халат всепоглощающего несчастья вот-вот заведется в их шкафу — и тогда все. Но автор дает Огареву возможность счастья. Оно так же случайно, как и все его несчастья. Случайная вечерняя пациентка со случайной простудой. И вдруг — девочка-душа вскакивает внутри и начинает петь свои детские песенки. Столько лет сидела в углу, а тут запрыгала. Это счастье как взрыв. Потому что: «…эта девушка в сером сарафане — она его видела. Именно его. Смотрела на него — как на человека… Он был живой. Мужчина сорока двух лет. До старости было невообразимо далеко — как до смерти. Смерти — не было вообще».

Поэтика Степновой — в остроте физиологического чувства жизни, обвенчанного с языковой стихией. Ее телесность не грешна. Наоборот, в ее чувстве плоти есть нечто глубоко возрожденческое, то, что позволяет свершиться жизни, красоте и, наконец, свободе. Степнова тонко чувствует игольное ушко счастья — полноту бытия, неведомую пятиэтажной окраине и потому такую сокрушительную для ее детей. Огареву было достаточно один раз увидеть это, чтобы лавина тоски по особому недостижимому русскоязычному счастью сошла на его голову, вовлекая в свое движение и Толстого, и Рубенса, и Рафаэля и всю мировую гармонию до кучи. «Маля вся была в коконе этого тепла и аромата — лопнувший от спелости полосатый арбуз, горячие персики, помидорная ботва, срезанная крепкой тяпкой. Полдень. Август. Бродить по саду. Слушать, как падают яблоки. Целоваться». Или вот еще: «Как будто Господь провел в воздухе пальцем — и получилась Маля. Миллионы лет эволюции. Трилобиты. Тициан. Сфумато. Краски еще не высохли. Детство Бога».

ИГОРЬ ШАПОШНИКОВ 69-2.jpg
ИГОРЬ ШАПОШНИКОВ

Читатель уже понимает, что все закончится плохо. Степнова этого и не скрывает — по-другому просто не бывает. Но девочке-душе хочется именно того, чего не бывает: «Я всегда хотела просто жить, понимаешь? Это же самое интересное. Жить. Ехать. Останавливаться где хочешь. Снова ехать. Смотреть. Жить». Именно ради этого недостижимого невозможного счастья и стоит перетерпеть вот это все и достичь. Именно тут в помощь душе приходят воля, отчаянная решимость, мужество и все прочие взрослые мальчишки-хулиганы. Огарев ломает жизнь, меняет работу, бросает жену, так и не сделав ее счастливой.

И вот тогда они с Малей уезжают в Тоскану. 

***

Тоскана Степновой, которая появляется в ее произведениях как минимум трижды, приходит к героям из совершенно особого учебника географии. С ее помощью Степнова выстраивает свою собственную космологию. Если обезлюбленный и обезбоженный мир, где девочки-души только и знают, что плачут и играют со сломанными куклами, — это ад, то где-то обязательно должен быть рай. Степнова волевым решением определяет райское место — это Тоскана. Чем Тоскана отличается от пятиэтажной окраины мира? Конечно, сыром. «При чем тут сыр? Ну как же, сказала Маля. Это же совершенно ясно. У нас нет сыра. А у них — есть. Она для убедительности подхватила с деревянной доски кусочек пекорино и, обмакнув в варенье, сунула в рот. Очень вкусно». Сыр, который готовить долго и муторно, обещал в награду время — долгое и гарантированное. Это особое тосканское время, на котором, как на сыре, стоит срок выдержки — вечность. Все, кто попадает туда из обезлюбленных пятиэтажек, немедленно становятся счастливы. Там нет ни вины, ни покаяния, ни греха, ни уродства. Там девочка-душа поет песенки и течет молочная река счастья. Там нет старых халатов и мутной воды, там жизнь легко превращается в то, чем она должна быть: в полноту мгновенья.

У Тосканы есть только один недостаток — там нельзя жить. Когда Бог изгонял нас из рая, он дал нам билет в один конец. Возвращения наших тел не предполагалось. Только душа, и то не у всех. Тела были испорчены навсегда: есть мясо животных, в поте лица добывать хлеб, рожать в муках — в раю такого не бывает. И если чеховским героям позволительно было мечтать и ошибаться, то героям Степновой даже помечтать нельзя. Тоскана — это рай, и нас там не будет. Есть только одна возможность попасть туда — умереть.

В рассказе «Где-то под Гроссето», вошедшем в только что изданный сборник коротких новелл Степновой, героиня тоже с окраины. И неважно, что живет она в Москве, и мать у нее философ, и в детстве она переиграла во все игры вундеркиндов. Внятна душе только любовь, а потому главный человек ее жизни — отчим, скромный учитель физкультуры, добрый и тихий ангел окраины. Отчим умирает, Лялька бросает эмансипированную мамашу, уходит в тот же школьный спорт и, наконец, узнает о неизлечимой болезни, смерть от которой может настичь ее в любой момент. И вот тогда она начинает искать место. Это такое место, где с Богом можно вечером поговорить на «ты», не жалуясь, просто советуясь. Героиня находит его ночью в Тоскане у ограды старого кладбища: «Было тихо и хорошо…

— Эх, и заживем мы тут с тобой, — пробормотала Лялька, улыбаясь, — эх, и заживем!»

Такова Тоскана. Место, обессмысливающее героизм, где жизнь мудра и тиха и все совпадает с самим собой: жизнь с жизнью, смерть со смертью, мгновение с мгновением.

Язык Марины Степновой поднял со дна грамматического забвения весь тонкий мир чувственной жизни 70-1.jpg
Язык Марины Степновой поднял со дна грамматического забвения весь тонкий мир чувственной жизни

***

Герой «Безбожного переулка» тоже вернется в Тоскану, но уже без Мали. Вернется в рай, пройдя все круги ада, отдав все долги. Это возвращение, сама его возможность, которой так щедро наделяет героев автор, восстанавливает божественную вертикаль и возвращает миру смысл. Это тот момент в прозе Степновой, в котором все становится на свои места и божественная логика, отсутствующая в перипетиях сюжета, восстанавливается.

Эмоциональная диктатура степновской прозы рано или поздно подходит к той точке бифуркации, когда автору надо выбрать между окончательным мраком и вечным светом. Сюжет Степновой во многом пунктирен. Острие действия как будто постоянно ускользает, перемещается с трагедий и больших событий на детали и эпизоды бесконечного потока жизни. Кульминации тщательно спрятаны за мелочами, а какая-то несущественная для сюжета параллель из детства вдруг разрастается до нескольких страниц. Когда-то этот прием использовал Бунин, рассказывая историю Оли Мещерской в «Легком дыхании». Грязная, пахнущая кровью история рассказана вскользь, замаскирована необязательными подробностями, случайными воспоминаниями. Впрочем, Степновой и прятать нечего. Старый халат жизни, пошитый в ателье под названием «Без божества, без вдохновенья», и так тонок и прозрачен. У него нет даже изнанки.

Однажды оба автора, и Бунин и Степнова, оказываются перед роковым вопросом: как собрать мир обратно? Если все так плохо и так безнадежно — зачем вообще все? И вот тут Бунин и Степнова делают шаги в разные стороны. Бунин выбирает красоту легкого дыхания, которая, по Достоевскому, и возвращает миру смысл. Степнова же выбирает простую человеческую жалость, и в этом ее открытие. Эмоциональный императив языка требует категорического императива сострадания. Марина не судит, не любуется, она жалеет. Художественный космос Степновой выстроен исключительно последовательно. Это распавшийся мир, не освященный любовью, который увиден взглядом, полным этой самой любви. Трагизм степновских романов состоит в непреодолимом разрыве между любовью повествователя и обезлюбленным предметом этой любви — миром. Сострадание, принципиально не свойственное покеру шестерок, свойственно именно рассказчику. Бог есть, говорит Марина, честное слово! У меня нет никаких доказательств, я не знаю, где он, как он выглядит, но я сама попробую вас полюбить и простить, и, возможно, это заполнит нашу общую с вами пустоту. У Степновой нет ответов на роковые русские вопросы — что делать и кто виноват. Не было их и у Бунина, и у Чехова. Но что-то же надо делать с нашими маленькими теплыми душами, которые всю жизнь только тем и заняты, что болят. Надо жалеть, говорит Степнова. Возможно, мы не заслуживаем прощения, но всегда заслуживаем сочувствия.

ИГОРЬ ШАПОШНИКОВ 70-2.jpg
ИГОРЬ ШАПОШНИКОВ

И тут надо отдать должное бесстрашию Степновой как автора. Простое человеческое сочувствие герою — это одна из тех идеалистических, чисто женских концепций, которые никогда не выдержат никакой критики. Даже Бунин на такое не решился. На стороне Степновой оказываются только раненный чувством жизни русский язык и невидимая мать-культура, пронизанная состраданием. Но ведь они так убедительны! Похоже, Степнова возвращает нам право быть слабыми и искренними, чуткими и сострадающими. И если эта чуткость к чужой боли приведет нас в тосканский рай, право слово, проиграть в покере шестерок не так уж стыдно.