Преодоление трагического

Вячеслав Суриков
редактор отдела культура журнала «Эксперт»
11 апреля 2016, 00:00

В Третьяковской галерее проходит выставка последнего титана соцреализма Гелия Коржева. В своих работах он показывает, как преодолевать внутреннюю боль

Картина Гелия Коржева «Встань, Иван», 1997 год

Свое имя художник, родившийся в 1925 году, получил в честь бога солнца Гелиоса. Словно бы оправдывая его, Коржев говорил, что, если картина не получалась, он просто пробовал добавить в нее немного света. Первое признание принесла ему картина «Художник». На ней он изобразил себя самого в тесной, плохо освещенной комнате сидящим перед огромным чистым холстом. Коржев рассказывал, что на холсте должен был быть изображен Сталин, и это деталь его биографии: первым его заказом оказался как раз портрет Сталина, который он писал вместе с двумя другими художниками на стене одного из павильонов ВДНХ. Ко времени, когда портрет был дописан, случился XX съезд партии, и работу завесили тканью. Потом она стала разрушаться, а восстанавливать ее не имела смысла, и портрет так никто и не увидел. На автопортрете же Сталин не получался, потому что его нужно было рисовать под углом, и после очередной неудачной попытки Коржев его закрасил. Кто-то из художников, увидевший эту работу, оценил ее по замыслу как гениальную — именно такую, с чистым холстом. Это решило судьбу картины и художника. Возможно, в ней он метафорически описал свою творческую судьбу: его жизнь всегда будет протекать то в мире реальном, то в мире воображаемом — в том самом пространстве чистого холста, на котором был затерт неудавшийся портрет Сталина.

Затем последовало затишье. Во второй половине пятидесятых он написал несколько картин, но в них не было чего-то такого, что художник мог бы определить как индивидуальный стиль. К счастью, мучительные поиски себя не остались безрезультатными. Уже в конце пятидесятых он работает над триптихом «Коммунисты», а в 1960 году выставляет его на республиканской художественной выставке «Россия». И это новый виток в его творческой судьбе. Его награждают золотой медалью. Он становится секретарем правления Союза художников. Получает Государственную премию. В 41 год становится профессором Московского высшего художественно-промышленного училища. Триптих изображает героев революционного Октября и Гражданской войны, имеющих мифологизированный облик. На одной из трех картин, самой знаменитой, рабочий поднимает красное знамя, выпавшее из рук погибшего товарища. Этот сюжет почти в точности повторяет скульптуру Ивана Шадра 1927 года — «Булыжник — оружие пролетариата». И там и там мы видим людей, исполненных решимости продолжить схватку не считаясь ни с чем, им нечего терять и они в любом случае пойдут до конца. Шадр изобразил момент пробуждения в человеке зверя: он хватается за камень, который в своем привычном человеческом облике был бы не в состоянии поднять, но теперь он его поднимет — и бросится вперед. Коржев пишет безоружного, который поднимает красное знамя, это знамя преследует врага, и в нем заключена куда большая сила, чем в камне.

Картина Гелия Коржева «Пророк», 2011 год 63_1.jpg ИНСТИТУТ РУССКОГО РЕАЛИСТИЧЕСКОГО ИСКУССТВА
Картина Гелия Коржева «Пророк», 2011 год
ИНСТИТУТ РУССКОГО РЕАЛИСТИЧЕСКОГО ИСКУССТВА

Две другие картины триптиха посвящены приобщению героев революции к магии искусства. Вот герой на поле боя, и мы даже видим трупы убитых, но он стоит с гармонью и готов что-то наиграть на ней. При этом его лицо не выражает ни скорби, ни радости. Перед нами человек, который проделал большую работу, и ему хочется отдохнуть — отдаться музыке, пуститься в пляс. На третьей картине — развитие сюжета. Солдат в кожаной куртке, в гимнастерке и в обмотках лепит в мастерской копию головы греческого мудреца. Жажда прекрасного, желание творить столь сильны, что герой революции бросается утолять первым делом именно их, а не материальные потребности. Так создавалась легенда. Она оказалась столь сильна, до такой степени укоренилась в общественном сознании, что уже не важно, как было на самом деле. Впоследствии Коржев словно бы уточняет им же самим созданный миф: дописывает судьбу хорошо знакомым нам героям и населяет его героями новыми.

Еще в пятидесятых он впервые оказывается за границей, в Италии, и оттуда привозит новые впечатления. Они послужили основой для еще одной очень значимой для него работы. Это тоже «Художник», но вместо темной комнаты он сидит на улице, подстелив под ноги газету, положив рядом кепку, в которую можно бросать монеты, и рисует прямо на асфальте. Рядом сидит девушка. Возможно, это его муза, но отчуждение, которое есть между ними, очевидно.

В шестидесятые в живопись приходят художники, прошедшие через войну, и лишенные на полях сражений волшебной призмы, взгляд через которую позволяет идеализировать человечество. Коржев, на войну не попавший, но прошедший через эвакуацию, которая вырвала его из устроенного городского пространства, в поиске художественного языка следует за ними. Новое поколение сверхчеловеков прошло через войну Великую Отечественную, так же как их прародители когда-то без страха прошли через Гражданскую войну. Уже в семидесятые годы эти образы мучительно мутируют. Мы видим, как они превращаются в скелеты. Они узнаваемы по гимнастеркам, тельняшкам и винтовкам в руках. Они составляют компанию по выпивке своим не то дожившим до новых времен сослуживцам, не то просто праздно и негероически проводящим свое время обывателям. Обыденность разочаровывает Коржева. Вне пространства, где возможны либо подвиг, либо творчество, люди деградируют, и Коржев безжалостно фиксирует эту деградацию. Низшей точкой падения становится появление в его мифологизированном мире безобразных полуптиц-полулюдей, получивших наименование тюрликов: они пожирают выживших существ и друг друга.

Но надежда не исчезает. В конце семидесятых Коржев пишет упавшего «Егорку-летуна». Еще один человек-символ, и неизвестно, существовал он на самом деле или нет, но даже в этом своем полупризрачном существовании он оказался очень важен для интеллектуальной среды шестидесятых-семидесятых. С эпизода, посвященного полету над землей русского Икара, начинается культовый «Андрей Рублев» Тарковского. Но там мы не видим героя упавшим на землю. У Коржева он упал, но не разбился. Он словно бы спит, сложив крылья за спиной, готовый в любой момент пробудиться — нужно только подойти к нему и прикоснуться рукой. В этот период Коржев обретает нового героя, который оказывается близок ему по духу. Это Дон-Кихот. Художник пишет огромную серию, в которой Дон-Кихот проходит через самые разные обстоятельства жизни и предстает перед сначала совсем еще молодым, черноволосым и готовым к подвигам. Но вот мы видим, как его лицо обветривается, а огонь в глазах тускнеет. Но между тем и другим состояниями пролегло огромное пространство, в которое укладываются и подвиги, и любовь к женщине. Дон-Кихота Коржев не щадит — приуготовляет ему трагический финал. На картине «Поверженный Дон-Кихот» мы видим человека перед лицом смерти. В этот момент он словно бы узнает нечто, что заставляет его пережить ужас, и этот ужас отражается в его потускневших глазах.

Поздний Коржев — это прежде всего библейские сюжеты. Красное знамя повержено, оно валяется на помойке. Пока снисшедшие в наш мир некогда жители рая Адам и Ева идут через пустыню, они еще похожи на библейских персонажей, но через некоторое время Коржев срывает с них мифологический покров и пишет их как нищих, побирающихся по помойкам. Свои дни Адам и Ева заканчивают обыкновенными стариками, разогревающими нехитрое варево на костре. И если на Адаме еще надето некое подобие греческой туники, намекающей на его райское прошлое, то Ева превратилась в обычную, неприметную сельскую жительницу. Распятый Иисус Коржева лишен мистического ореола. Мы видим его с печатью неизбывной муки на обветренном морщинистом лице. Коржев говорил о том, что, изображая трагическое, художник должен не заставлять своего зрителя испытывать страх, а преодолевать трагическое в себе и это преодоление отразится на холсте. Даже если социальный утопизм обречен на вырождение и смерть, он стоит и того, чтобы к нему стремиться, и того, чтобы ради него жертвовать жизнью. Такая смерть стоит того, чтобы жить.