Рыцарь Веселого Образа

Культура
Москва, 14.07.2003
«Эксперт Северо-Запад» №26 (135)
Рыцарственность Валерия Ронкина подпитывается убеждением, которое он нигде не высказывает прямо: человек добр

А какая жизнь не интересна? Особенно такая... В подзаголовке книги Валерия Ронкина "На смену декабрям приходят январи... : Воспоминания бывшего бригадмильца и подпольщика, а позже - политзаключенного и диссидента" собрано все, чтобы изумить подготовленного читателя, а неподготовленного... тоже изумить. Хотя бы словом - бригадмилец (имеется в виду участник бригады по содействию милиции, нечто вроде позднесоветских ДНД - добровольной народной дружины, только значительно серьезнее). Да и ситуация была в пору создания бригадмилов посерьезнее. Сразу после ворошиловской амнистии 1953 года улицы городов и сел запестрели таким количеством уголовников, что милиции с ними справиться было трудновато. Вот и позвали на помощь общественность - благо идеалистов и энтузиастов тогда еще хватало.
Валерий Ронкин, 2002 год.

Одним из таких идеалистов-энтузиастов был Валерий Ронкин. Нам очень трудно понять этих людей. Не только потому, что все советское превратилось не просто в прошлое, но в позапрошлое, в плюсквамперфект, но и потому, что в плюсквамперфект превратилось как раз (употребим инфантильный оборот) хорошее советское.

Поколение

Лучшее, что создала советская власть, были люди, родившиеся между 1933 и 1940 годами. Почему это так было, и одна ли тут советская власть "виновата", - я не знаю. Я констатирую факт. Это такой же факт, как и то, что поколение было уникально. Да простится мне вивисекторский оборот, но здесь был поставлен социальный эксперимент, результаты которого как следует не обработаны. Поколение 1933-1940 годов - единственное советское, выросшее в условиях победившей утопии (или антиутопии, как вам будет угодно). Куда как интересно прислушаться к лучшим его представителям. А лучшие - куда ж тут деться? Диссиденты. По крайней мере, они сделали логичные и честные выводы из полученного революционного, утопического воспитания.

Удивительно не то, что Валера Ронкин и его друзья по комсомольским стройкам и турпоходам, идейные марксисты, убежденные социалисты, создали в марте 1965 года подпольный кружок "Союз коммунаров" и нелегальную типографию; удивительно то, как по городам и весям юноши и девушки, изучившие и законспектировавшие очередную брошюру известного экстремиста В.И. Ленина про то, что "восстание - это искусство", не принялись захватывать почту, телеграф, телефон после первых же столкновений с некоторыми гримасами быта.

"Сейчас, вспоминая о 60-х годах, любят говорить о двоедушии, двоемыслии. Насчет души судить не берусь - это прерогатива теологов. Что же касается двоемыслия - слово это употребляют, на мой взгляд, неверно: "циничное братство двоемысленных, как плесень, возникшая в атмосфере оттепелей и детанта, есть всего только половое созревание советского функционера". (Эрнст Неизвестный). Именно функционеры-то и не были двоемысленными - одна, но пламенная мысль одолевала их - как ближе устроиться к кормушке. Остальное было попугайским повторением: на трибуне - бессмысленных лозунгов, в кулуарах - столь же бессмысленной критики (и то и другое они заимствовали у разного рода "классиков"). Двоемыслием страдали именно мы. Рассуждали о свободе личности и преследовали "стиляг", восхищались чекистами и презирали КГБ, готовились к "последнему, решительному бою" и ненавидели милитаризм... Играли в коммунизм, вернее - уходили в коммунистическую эмиграцию от реальной жизни. Через четыре десятилетия мой друг Сергей Хахаев сформулировал установки нашей подпольной группы: "Мы хотели распространить на всю страну идеалы нашего студенческого братства той поры"", - так рассуждает спустя много лет после создания подпольной организации, следствия, лагеря, ссылки, сотрудничества в самиздатских диссидентских журналах лужский житель, технолог-химик по образованию и профессии - Валерий Ефимович Ронкин.

Особенности жанра

Читается за два вечера, как детектив. Тому есть немало объяснений, одно из них - внутрилитературное. Сейчас интереснее читать воспоминания, чем беллетристику. Бывалые люди лучше рассказывают, чем беллетристы выдумывают. Потом - бывалым людям есть, что порассказать. В жанровом отношении книга Ронкина как раз и представляется таким сборником новелл, вроде: "Что я слышал от родителей?" "Через тот же МОПР (Международная организация помощи революционерам) Илье, занимавшему крупный пост в прокуратуре, удалось вытащить из румынской тюрьмы своего младшего брата, которому было лет семнадцать. На встречу "узника капитала" собралась вся родня... Стол ломился от яств. (В те времена давно уже были узаконены и спецпайки, и спецраспредители; на столы ответработников "правоохранительных органов" попадали и дорогие вина, и икра, и черт знает что.) Растерянный мальчишка оказался посреди всего этого изобилия. Тосты, звучавшие и в его честь, и в честь мировой революции, он выслушал. Потом встал и сказал приблизительно такое: "Сволочи! Страна голодает, а вы жрете и пьете! За это Сигуранца ломала нам кости?" Потом вышел из комнаты и застрелился. Эту историю я помню, наверное, со школы".

Или: "Что я слышал от других?" "До нас в изоляторе находился солдатик внутренних войск, грузин. Он заболел, но, несмотря на высокую температуру, офицер приказал ему стоять на вышке. Был сильный мороз, и солдат попросил освободить его от дежурства. "Завтра придет врач и даст тебе освобождение, а пока попляшешь - согреешься". Солдат вскинул автомат, передернул затвор: "Сам пляши!" - и дал очередь перед ногами офицера. Парня ждал трибунал".

Или: "Что я сам пережил?" "Я иду к эскалатору на подъем, гэбэшники следом. Их уже стало трое. Стал на ленту, один становится сзади, двое других едут рядом на параллельном эскалаторе. Наскучив ситуацией, обращаюсь к "конвою": "Брать будете?" - "Нет". - "Дорого я обхожусь государству, вам же платят!" - "Не дорого. Платят нам мало. Обходился бы дорого - давно бы убрали"".

Однако, если бы книжка была просто собранием "пестрых глав", "бывальщин", она была бы не настолько интересна, чтобы ее читать взахлеб. Главное, что придает ей особое обаяние, - какая-то зыбящаяся интонация, не то ироническая, не то, наоборот, трагическая, но и в том и в другом случае - мужественная.

Для чего пишут мемуары

В общем, понятно для чего: чтобы второй раз пережить пережитое. Отсюда - двойная странная интонация в воспоминаниях. В конце концов, любой мемуарист хочет совершить невозможное - Гераклит называл это "Войти в одну и ту же реку два раза". Но двойная интонация Валерия Ронкина - особого рода. Она уж очень сильна, парадоксальна. С одной стороны, это интонация веселого, доброго, много пожившего счастливого человека, не изменившего убеждениям, а если и изменившего свои убеждения, то в очень малой степени и не из корыстных, а из интеллектуальных соображений. (Верность - вообще одна из главных тем книги. Верность принципам, друзьям, семье, просто - верность. Ронкин убежден, что вот кому-кому, а неверующему, атеисту, в особенности нужна - верность.)

С другой стороны, это интонация человека не то чтобы надломленного; не то чтобы проигравшего, но... невостребованного; человека, запас социальной энергии которого не был использован на полную мощь.

Про это писал Василий Васильевич Розанов, когда рассуждал о Чернышевском: "Конечно, не использовать такую кипучую энергию, как у Чернышевского, для государственного строительства - было преступлением, граничащим со злодеянием. Каким образом наш вялый, безжизненный, не знающий, где найти "энергий" и "работников", государственный механизм не воспользовался этой "паровой машиной", или, вернее, "электрическим двигателем", - непостижимо". Кажется, что речь идет о Ронкине и его друзьях по созданному в начале 60-х годов "Союзу коммунаров". Стало быть, книга о поражении, о несбывшемся? Тем паче и материала для этого утверждения в книге предостаточно: от долагерного ленинградского "Союза коммунаров" до послелагерного лужского клуба "Перестройка".

Поражение?

Чего стоит такая, например, история одной из участниц клуба "Перестройка": "Однажды, когда я клеил листовку на проходной, ее содержанием заинтересовалась пожилая дежурная Бухина. Оказалось, что ее дочка, так же как и мы, болеет за победу демократии. Так я познакомился с Раисой Гордеевной. Она вошла в наш клуб, в дождь и холод мерзла у стендов, развешивая листовки. Когда оборонное предприятие, на котором Раиса Гордеевна работала, развалилось и она месяцами сидела без зарплаты, то ни на минуту не усомнилась в демократических ценностях.

Дважды у Ронкина звучат горькие ноты. Один раз во время описания "холодной забастовки" в лагере: "Отрядный капитан Рябчинский говорил нам: "У меня в квартире не теплее, так у меня же дети". Степан Сорока отвечал: "А вы пустите нынешних зэков к управлению - и вам теплее будет". Увы! Политзэки оказались неспособны сыграть решающую роль в перестройке, да и народ с большим интересом читает воспоминания гэбистов, чем наши. Посему утверждение Степана остается хотя и не опровергнутым, но и не доказанным".

Другой раз - в самом конце книги: "Как это ни покажется странным, именно с началом реформ Гайдара, за которого я голосовал, я вдруг ощутил себя не субъектом истории, а объектом чьих-то непонятных мне манипуляций. Конечно, сказался и возраст..." Но эти горькие нотки не зачеркивают удивительно светлого ощущения от воспоминаний.

Может быть, дело в том, что в отличие от большинства современных писателей Ронкину так же интересно писать, как и жить? В нем отсутствует напрочь, наотмашь то, что римляне называли taedium vitae ("горечь жизни"). При всем своем донкихотстве, доподлинном, мучительном, он - весел. Мужественно весел. В отличие от Дон Кихота, на которого он очень и очень похож, он - Рыцарь не Печального, но Веселого Образа.

Человек - добр

И то - для того, чтобы из комсомольского актива Технологического института в начале 60-х загреметь на нары в Дубровлаге по политическому обвинению (создание подпольной организации), нужно было обладать немалым (мягко говоря) запасом социального идеализма и политического донкихотства. Кто-то скажет, что в этом-то и заключается причина неуспеха Ронкина и таких, как он, в условиях перестройки и постперестройки: мол, в политике необходима некоторая доля цинизма - и чем переломнее время, тем большая доля цинизма необходима.

В последней части своей книги "Герои нашего времени (Приватизация)" Ронкин рассказывает о своих, мягко говоря, непростых отношениях с директором Лужского абразивного завода Борисовым. Если бы беллетрист в каком-нибудь романе поставил друг против друга два эти характера, ему бы не поверили. Сказали бы: уж очень нарочито.

Идеалист, борец за светлое будущее и предприниматель, делец, которому в конце концов и достается это светлое будущее. "Борец за права человека вообще и трудящегося человека в частности" и жесткий хозяин, у которого не забалуешь.

Вот этого в Ронкине нет - ни в каком случае. Рыцарь. И рыцарственность его подпитывается подспудным убеждением, которое он нигде не высказывает прямо, но тем оно для него естественнее, природнее: человек добр. Плохим его делают социальные обстоятельства. Но по природе своей человек - добр.

Вообще говоря, это - убеждение любого настоящего демократа; любого левоориентированного политика. Не знаю, так это или не так, не берусь об этом судить, но Ронкин-то убежден: это - так. Иначе и быть не может. Не мысль, не идея, но поразительное ощущение всечеловеческого братства - вот что делает воспоминания Ронкина такой счастливой книгой.

"Ко мне подошел старый, небольшого роста латыш по фамилии Штагерс. Я знал, что он ксендз, арестован за участие в национальном сопротивлении и что сидеть ему долго. От других заключенных я слышал, что во время послевоенного латышского партизанского сопротивления он решил отслужить службу в своем костеле. Для этого отряд партизан блокировал советский гарнизон, размещенный в деревне, и Штагерс с автоматом под облачением отслужил мессу. Старик был несколько смущен: "Вы еврей и неверующий, я не хочу обидеть или оскорбить Вас. Вас увозят Бог знает куда, и я прошу позволить мне благословить Вас". Я наклонил голову, он сложил на ней свои маленькие ладошки и что-то забормотал, а у меня подкатил комок к горлу от жалости к человеку, чья старость проходит в лагерном бараке вдали от его родины; от великого счастья всечеловеческого единства, от гордости, что греха таить, за то, что и я оказался достойным быть причисленным к этому единству старым латышским ксендзом в мордовском лагере 17-а".

Ронкин В.Е. На смену декабрям приходят январи...: Воспоминания бывшего бригадмильца и подпольщика, а позже - политзаключенного и диссидента. - М.: Общество "Мемориал" - Издательство "Звенья", 2003. - 480 с.

У партнеров

    Реклама