Сужение пространства

Общество
Москва, 25.02.2008
«Эксперт Северо-Запад» №8 (356)
Сегодня почти не осталось ясного представления о том, к чему ведет развитие общества. Историки оказались перед фактом – они сами не могут сформулировать новые вопросы к прошлому

В последнее время появляется все меньше исторических произведений, посвященных истории человечества, или части света, или страны. Историки предпочитают писать историю отдельного человека, семьи, небольших сообществ и при этом в узких временных рамках. И проблема, судя по всему, не в том, что обо всем уже сказано, а в том, что историкам необходимо строить повествование иначе – не так, как было принято последние сто лет. Взять, к примеру, недавно вышедшую книгу британского профессора Нормана Дэвиса «История Европы». На первый взгляд она предстает чем-то средним между популярной энциклопедией и фундаментальным исследованием. Огромное количество прерывающих ткань повествования миниатюрных очерков освещают ключевые и курьезные явления разных эпох, а те составляющие развития общества, что традиционно считаются ключевыми, отодвигаются на второй план.

Автор, очевидно, ищет иной способ построения диалога с читателем, в основе которого не анализ тех процессов, что подталкивают развитие истории, а красочные образы. И необходимость поиска, предпринимаемого Норманом Дэвисом, обусловлена теми же причинами, что и отсутствие новых масштабных исследований.

О том, что лежит в основе нежелания современных историков писать произведения, охватывающие большие периоды истории, рассказывает автор книги «Как думают историки» декан Смольного института свободных искусств Николай Копосов.

– Некоторые исследователи говорят, что сейчас серьезно трансформировались и трактовка, и восприятие людьми истории, поскольку люди все меньше ощущают взаимосвязь прошлого и настоящего. И винят в этом прежде всего мировые войны, кардинально изменившие жизнь…

– То, что историческое сознание в последней трети XX века претерпело существенную трансформацию, это так. То, что мировые войны к этому имеют прямое отношение, также верно, другое дело, что к этому имеют отношение не только мировые войны. История в том виде, как она сформировалась в эпоху Просвещения – вокруг идеи прогресса, – предполагала общее движение к будущему, к чему-то позитивному. Кто-то считал, что это всеобщая свобода – либерализм или равенство – коммунизм, но идея в том, что всеобщее счастье было запланировано в истории общим убеждением. У человека есть разум, способный адекватно воспринимать действительность и совершенствовать мир вокруг себя, он по своей природе нравственен. Конечно, были люди, которые в это не верили, но убеждение в позитивности природы человека превалировало.

А дальше приходит XX век и мировые войны, а кроме войн происходит еще масса неприятных вещей. Человечество имело право усомниться в собственной природе и возможностях человеческого разума позитивно изменять мир.

Необходимо учитывать и другое: XX век был научен противостоянием трех больших исторических проектов – либеральная демократия, фашизм, коммунизм. Сначала пал фашизм, потом – коммунизм. Но когда коммунистический проект выдохся и моральная победа оказалась на стороне либеральной демократии, краски единственного оставшегося проекта поблекли. Стало непонятно, хотим ли мы еще чего-то в будущем, может, мы получили все, что хотели, или получили не совсем то, что хотели. В результате сегодня проект будущего гораздо менее убедителен, чем когда бы то ни было на протяжении двух столетий. Мы живем в эру презентизма, то есть всеобщего настоящего, когда будущее не придает смысл настоящему и прошлому. И прошлое, и будущее мы можем организовывать только вокруг настоящего. Поэтому всеобщая модель истории, о которой говорилось, перестает быть привлекательной. Говорить, что эта концепция исчезла, преждевременно, но она, несомненно, переживает очень серьезный кризис.

– И такое построение истории – вокруг некой ключевой идеи – справедливо для всего периода существования исторической науки?

– Конечно. Ведь подобно тому как автобиография способствует самоосмыслению человека, история некой сложившейся группы людей играет важную роль для самоосмысления этой группы.

Геродот писал историю борьбы греков с персами, глобального по масштабам того времени конфликта, и пытался рассказать, что греки, народ, который осознает свою идентичность по противопоставлению варварам, создают нечто, для чего у Геродота еще не было слов, то, что мы сейчас назвали бы культурой и цивилизацией.

Полибий, создавший биографию Рима, писал о том, что обычно в государствах происходит круговорот форм правления: монархия становится тиранией, ее свергает аристократия, но потом она перерождается в олигархию, и тогда ее сменяет демократия, которая, в свою очередь, вырождается в охлократию, тогда приходит монарх и все начинается заново. А Рим свободен от подобных трансформаций, поскольку в нем все три формы власти (демократия, аристократия, монархия), перемешавшись, поддерживают друг друга. Полибий не мог сказать, что судьба Рима устремлена в будущее, категории его времени не позволяли ему представлять историю человечества, идущего к общей цели, но нечто предвосхищающее эту идею у него есть. В средние века история была тесно связана с христианским богословием. И позже, когда возникли национальные истории, история каждого из государств строилась вокруг ключевой проблемы.

Периодически возникают вопросы, что же историки нам не расскажут правду об истории, не расскажут, куда мы идем. Но правду об истории они могут рассказать на основе той картины, которую получают от общества. В этом смысле ожидания публики от историков бессмысленны – не так работает разделение ролей между читателем и писателем в истории.

– Но, говоря о современной истории, вы называете временем ее появления эпоху Просвещения. Тогда было сделано некое принципиальное «открытие»?

– Именно тогда сложилось современное восприятие исторического времени – представление, что все человечество идет единым путем и история есть сила, ведущая человечество в будущее: от варварства к цивилизации, от монархии к республике, от религиозной картины мира к научной картине мира.

Просто до этого периода интеллектуальный инструментарий, который использовали историки, был не похож на наш. Это проще объяснить на примере. Возьмем слово «революция», в традиционной христианской терминологии оно могло употребляться как «откатывание камней от гробницы Христа». Позднее этим словом обозначают любое возвратное движение (например, круговращение планет), оно долго держится как астрономический термин. Схожим образом слово «революция» применяют к социальным переворотам: в XIV веке в итальянском языке оно начинает обозначать перевороты, которые происходят постоянно, когда тиран захватывает город, а потом теряет свою власть. А в XVII веке говорят о революциях во владениях Великого могола или в Римской империи, подразумевая, что там, где слабая власть, всегда найдется какой-нибудь преторианец, готовый рискнуть. И только когда начинается французская революция, появляется идея, что революция – это не то, что всегда происходит, а некое уникальное событие, которое позволяет оставить старый порядок навсегда позади. Историческое время как бы выпрямилось, и революция стала движением из прошлого в будущее, а не фазой циклического круговращения.

Другой яркий пример – слово «цивилизация» появляется в 1720 году и означает перевод дела из уголовного процесса в гражданский. Зато до 1720 года в большом ходу было слово «цивильность», обозначающее качество светского человека и гражданина. А с конца XVIII века цивилизацией называют не узкотехничную правовую вещь, но процесс совокупных изменений, которые претерпевает человеческое общество.

Кстати, слова, подобные «революции», оканчивающиеся на -tion, если мы берем французский язык, в европейских языках практически отсутствовали, их можно перечесть по пальцам одной руки. Раньше превалировали слова, обозначающие качества, слов для обозначения процессов не было. И только в годы французской революции их появляется достаточное количество.

Поэтому история до конца XVIII века воспринималась исключительно как совокупность историй. Всегда надо было добавлять: история королевства такого-то, рода такого-то. И только когда люди начали мыслить темами процессов, история была осознана как общая судьба человечества.

– В XX веке были школы, которые заявляли, что будут рассматривать историю цивилизаций, как бы отказываясь от традиционной концепции поступательного развития мировой истории: школа анналов, современная историческая школа, развивающая концепцию микроистории. Их подходы оказались неуспешными?

– Не совсем правильно говорить, что историки школы анналов закрывали глаза на то, что представления о будущем подсказывают историкам объяснение прошлого. Действительно, они предпочитали говорить об исторических периодах, которые настолько отличны от последующих эпох, что их можно представить как замкнутые явления.

Исследователи школы анналов также много говорили о том, что у каждой эпохи свои термины. Что задавая вопрос истории из своего времени и получая ответ на него, историки не должны вычитывать в источниках свои ответы, должны понимать, что система приоритетов людей прошлого была иной. Исторический факт – всегда ответ на вопрос, который историк задает истории. Каждый историк составляет свой вопросник, но этот вопросник возникает из забот сегодняшнего дня, и от этого никуда не уйти. Поэтому школа анналов не могла не признавать очевидное влияние идей современности на восприятие прошлого. Каждое поколение историков заново создает свои Афины и свой Рим, писал Люсьен Февр. Поэтому Макс Вебер называл историю вечно молодой наукой, ибо новое поколение задает истории новые вопросы.

Совсем другое дело – школа микроистории. При этом микроистория – это не просто маленький объектив. Эта школа ставит перед собой задачу – не разбивать прошлое на заранее сформулированные категории, а посмотреть, так сказать, на уровне почвы. Возьмем, например, такие понятия, как дворянство и буржуазия, – можно описать, что такое дворянство в XVII-м или XVIII веке или что такое буржуазия в XVIII-м или XIX веке. Но когда мы начинаем этим заниматься подробнее, мы понимаем: сказать, кто был дворянином или буржуа, непросто – существуют промежуточные категории. А когда мы посмотрим, как ведет себя человек в истории, мы увидим, что он, прокладывая свой путь в социальном пространстве, пытается использовать понимание свое и других, кто такой дворянин или буржуа. Он играет на этих категориях таким образом, чтобы ему было выгодно.

Микроистория пытается показать, что вокруг глобальных категорий строить историю нельзя, можно лишь показать, как они работают. Проблема заключается в том, как обобщать сведения микроистории. Можно написать тысячу книг об одном мельнике во Фриуле, инквизиторе в Лангедоке и так далее, но как организовать вместе все эти истории? На этот вопрос историки не ответили и, как мне кажется, не могут ответить. Между посылкой микроистории – посмотреть, как было все на самом деле, – и нашими интеллектуальными ресурсами возникает зазор.

– Получается, будущее истории выглядит весьма неопределенно?

– История сейчас – университетская, она, как и любая другая наука, функционирует для своего воспроизводства. Но это восприятие, безусловно, изменится. Сейчас имеет место перепроизводство историков. Долго существовать в радикальном кризисе никакая среда не может, поэтому историки должны найти иной способ обращаться к людям. Писать о том, что интересно не только им самим, но и, возможно, массовому читателю. Уверен, что в ближайшие полстолетия заметно изменятся условия функционирования среды, а также изменится то, о чем и как пишут историки. Произойдет превращение ее либо в узкое экспертное знание, либо в журналистику, политическую аналитику, либо в беллетризированную историю.

Санкт-Петербург

Новости партнеров

Реклама