Скорость эскадры

Пятый угол
Москва, 08.06.2009
«Эксперт Северо-Запад» №22 (420)
Поговорим о слабых фильмах. Закон эскадры – ее скорость измеряется не самым быстрым, но самым тихоходным судном

В Санкт-Петербурге во второй раз прошел фестиваль латиноамериканского кино. Фестиваль внеконкурсный. Смотри без всякого соревновательного инстинкта, что и как снимают в далекой Латинской Америке. Надобно признать: ощущение странноватое. Потому как продемонстрировано все – от пышного дурновкусного, в полной мере сталинского фильма «Миранда возвращается» Луиса Альберто Ламато из Венесуэлы, до странного, ученического, документального, на редкость искреннего уругвайского «Секреты борьбы» Майаны Бидегайн.

Вообще-то это самые слабые фильмы фестиваля. Так почему хочется о них поговорить, порассуждать? На фестивале был ведь и настоящий шедевр, который можно поставить рядом с произведениями Сокурова и Тарковского, – бразильский фильм «Немой» Сандры Когут. Была очаровательная, остроумная и печальная эквадорская комедия «Где-то далеко» Тани Эрмиды. Был жесткий, безжалостный чилийский фильм «Тони Манеро» Пабло Ларрайна. А хочется говорить о слабых фильмах. Закон эскадры – ее скорость измеряется не самым быстрым, но самым тихоходным судном. Уровень фестиваля измеряется не вершиной, но низиной.

Низина характернее вершины. А кроме того, есть плохое и плохое. Петербургская писательница Татьяна Москвина однажды целую статью написала под названием «Похвала плохому шоколаду». Именно так – плохое, слабое как точка отсчета. Если это все-таки «шоколад», то ничего, а вот если не «шоколад», тогда – беда…

Венесуэльский фильм – шикарный, постановочный, с битвами, дамами, кринолинами, шпагами, каретами, пушками и всевозможными пейзажно-историческими красотами – снят про знаменитого венесуэльского революционера, Миранду. Он и в США повоевал за независимость американских колоний. Он и в битве при Вальми в 1792 году во времена французской революции поучаствовал. Добрел до России, где вроде бы охмурил Екатерину II. По крайней мере в фильме очевиден, ушами слышен бабий вздох всероссийской самодержицы, завидевшей такого мужчину. (Очень может быть, что так оно и было. Целомудрие не относилось к числу достоинств (или недостатков?) одного из самых великих политиков России.)

Просто удивительно, насколько фильмы про великих революционеров, то есть борцов за свободу, раболепны, помпезны. В них, в этих фильмах, нет ни на гран настоящего драматизма, то есть настоящей свободы. Над всеми, друзьями и врагами, высится один – великий герой без страха и упрека. Вокруг него или покорные, готовые погибнуть за него соратники, или коварные злодеи, или недоумки. Результат вовсе не тот, на который рассчитывает режиссер. Против «рыцаря без страха и упрека» испытываешь раздражение, равно как и против раболепствующих его «соратников».

Фильм снабжен русскими субтитрами, и только интеллигентностью питерской, немногочисленной, впрочем, публики можно объяснить тихий смех, а не громкий гогот в тот момент, когда на экране появлялась надпись: «Я – индианец» (индеец, надо полагать), или «Это – генерал Думорие» (Дюмурье, с вашего позволения), или «Он сражался при Валди» (Вальми, само собой). Субтитры эти подходят антиисторичной олеографии, широкоэкранной, цветной и со спецэффектами.

Уругвайский фильм совсем другой. Тоже про революционера, но не знаменитого, как Миранда, а никому не известного. Даже не то чтобы революционера, а просто человека, который оказался вовлечен, втянут в революцию, но не внешними только обстоятельствами, а главным образом внутренними. Его так воспитали или, вернее, он так себя воспитал, что не смог не заступиться за малых сих.

Майана Бидегайн сняла фильм про своего отца – бывшего левого католического священника, который мог бы подписаться под словами священника Александра Боярского, прадеда нынешней кинозвезды: «Диктатура пролетариата есть Евангелие, написанное атеистическими чернилами». Она рассказала про своего отца и про его братьев и сестер, участвовавших кто в профсоюзном, а кто и в левоэкстремистском движении Уругвая. Рассказала наивно, просто, почти непрофессионально. Вот старики и старухи, пережившие тюрьмы, пытки, эмигрировавшие или оставшиеся в стране. Зритель видит их лица, слышит голоса. Этого достаточно. Зритель может не сочувствовать борьбе за социальную справедливость, но ему все одно будут интересны сильные, своеобразные люди. Его все одно возмутит как насилие над человеком, так и безнаказанность насильников.

Один эпизод в этом фильме по эстетической (а равно и этической) силе равен встрече Аниты Экберг и Марчелло Мастрояни в феллиниевском «Интервью». Бывший священник рассказывает про то, как его пытал соученик по колледжу. Один однокашник стал священником и принялся помогать рабочим, а другой стал офицером и принялся за карательные акции.

«А ты хотел бы встретиться сейчас с этим однокашником?» – спрашивает у бывшего священника его дочь-режиссер. Тот пожимает плечами: мол, к чему это? Дочь протягивает отцу магнитофон с наушниками и предлагает послушать, как она беседует с тем самым офицером, который сейчас на пенсии, на заслуженном отдыхе.

Мол, здравствуйте, я – дочь Бидегайна. Ах, да, помню, мы с ним учились. Как он? Во Франции? Очень рад, что у него все хорошо сложилось. Но вы ведь с моим отцом не только учились, у вас были некоторые… Да, да, сожалею, было – из песни слова не выкинешь, но вы же понимаете, я выполнял свой долг… Мы были словно врачи, хирурги и тому подобное, и так далее. И все это слушает бывший священник, которого пытал бывший офицер. Улыбается, кивает: дескать, да, он именно так и должен был сказать, а что ему остается? Это невероятной силы сцена в скромном, не слишком профессиональном фильме. Ради таких сцен и существует искусство, а не ради декламаций и постановочных эффектов.

У партнеров

    Реклама