Классическое перекрестье

«Мы шли не по натоптанному пути», – говорит участник «Терем-квартета» баянист Андрей Смирнов

Фото: Евгения Йозефавичус

В Ленинграде 25 лет назад образовался удивительный квартет – «Терем-квартет». Андрей Константинов – малая домра, Андрей Смирнов – баян, Михаил Дзюдзе – балалайка-контрабас, Игорь Пономаренко – домра-альт (в 2000 году Игоря Пономаренко сменил Алексей Барщев). Перекрестье, органическое смешение классики, современной и фольклорной музыки – торжество двух взаимодополняющих и противоречащих друг другу направлений в современной культуре: глобализма и мультикультурализма. С 1986 года «Терем-квартет» дал более 2,5 тыс. концертов, выпустил 17 дисков, побывал в 60 странах, став одним из символов искусства Петербурга. О музыке и не только о ней мы поговорили с одним из участников «Терем-квартета» Андреем Смирновым.

Имя и музыка

– Направление в музыке, к которому вы принадлежите, называется classical crossover, что буквально значит «классическое перекрестье», то есть перекрестье классической, современной и народной музыки. Это правильное определение жанра?

– У нас в свое время был спектакль «Каштанка» по сценарию Евгения Фридмана. Михаил Дзюдзе меня в этом спектакле спрашивал: «А зовут тебя как?» Я отвечал: «Да зови, как хочешь, барин…» Он начинал меня ругать: «У каждого должно быть свое имя. Без имени никак. Без имени заклюют». В музыке та же история. Сначала возникает явление, а потом ему подбирают имя. Жанр оперетты определился спустя 30 лет после того, как оперетта появилась. Перекрестье, да? Вроде и не опера, потому что танцуют и разговаривают. Вроде и не пьеса, потому что поют. И не шансон с популярными песенками, потому что поют не просто песенки, а арии, дуэты. Crossover. Но тогда еще кроссоверы не родились, а то назвали бы «опера-кроссовер». Да, «Терем-квартет» соединяет и классику, и рок, и джаз, и фольклор. Но назовите музыкальный коллектив, который этого не делает.

– Симфонический оркестр, например.

– У симфонических оркестров появляются crossover-композиции. Допустим, Большой симфонический оркестр Литвы подготовил программу по музыке рок-группы «Пинк Флойд». Разложили рок-композицию «Стена» на инструменты симфонического оркестра. Пригласили рок-барабанщика. Чем не crossover? Нет чистых жанров, глобализация. Все перемешивается. Термин crossover появился много позже, а сначала в 1986 году был создан «Терем-квартет». А уже потом, попав в 1991 году на фестиваль WOMAD в английском городе Рединг, лидером и организатором которого выступал Питер Гэбриэль, мы увидели, что не одни. Это фестиваль, на который со всего мира съезжаются музыканты, имеющие отношение к фольклору. Но исполняют они фольклорную музыку по-своему, по-современному. Гэбриэль стал зачинателем такого жанра, как World Music. Этот жанр нам ближе, чем classical crossover. «Терем-квартет» – часть World Music.

Классика и мы

– Была ли критика в ваш адрес? Классическая музыка создана для определенного стиля исполнения и определенных инструментов: Бах – для органа, а не для балалайки...

– А мы Баха как такового не играем. Мы понимаем, что если будем на наших инструментах играть Баха и пытаться с натяжкой выражать высокие мысли, идеалы, которые заложены в его музыке, – печальные, грозные или радостные, счастливые (Бах ведь разный – и шутливый, и серьезный, его музыка глобальна по своей сути), то это просто не получится. Не получится на наших инструментах, в нашем стиле извлечь те смыслы, которые Бах закладывал. Или это будет плохо. Некрасиво, негармонично.

Задача другая – уловить в этой музыке совершенно далекие нюансы, о которых Бах, может, и не думал. Представьте себе комнату «Бах», и вдруг в этой комнате есть щель, через которую вы переходите в другое измерение. Мы использовали материал музыки Иоганна-Себастьяна Баха как материал, как сукно, из которого шьем костюм. Мы создаем другой характер, образ. Спасибо Баху. У него глобальное количество идей. У него огромная многоцветная палитра. И мы для своей музыки выбираем определенные краски, чтобы нарисовать собственную картину. Она будет далеко не баховская. Она будет рассказывать о другом, но на материале Баха. Главное, чтобы эта картина оказалась органична. А уж это – наша совесть, наше сознание и наш вкус, насколько они у нас есть. Ведь вкус музыканта, художника, вообще человека искусства – это и есть его совесть. Если Бог наделил нас вкусом, то мы делаем свое дело гармонично, органично. Вкус и совесть не позволяют переходить границы дозволенного.

– В чем эти границы дозволенного?

– Когда ты что-то разрушаешь, то должен что-то создавать. Ради чего ты разрушаешь Моцарта, Баха? Что взамен этого создаешь новое? Тебя слушают люди, ты должен быть ответственным за них. Обязан осознавать, зачем это сделал. Если твой новый созданный образ является только дополнением к Баху, это не нужно. А если ты раскрываешь Баха с какой-то другой стороны, даже ему неведомой, если новый образ делает Баха ближе современным людям, если немец Бах становится родным современному русскому человеку, тогда Бог нам это дозволяет.

Мы рассказываем историю про то, как Иоганн-Себастьян Бах путешествует по России и что с ним здесь происходит. По токкате и фуге ре минор Баха мы делаем историю русских страданий. Токката известная, Челентано ее напевал в знаменитом комедийном боевике «Ва-банк». Но там было смешно. А у нас не очень. Бах попадает в сегодняшнюю Россию. Мелодия звучит в русском ностальгическом, печальном ключе. Это – наша Россия, где есть неустройство, разлад. Тропинки, путаница, Бах здесь спотыкается, попадает в ямы, на гулянки. Есть и русская удаль, лихость, русская стенка на стенку. Его русская жизнь заворачивает в воронку. Из такого, в общем, респектабельного, чинного немецкого мира он вдруг попадает в эмоционально-иррациональный мир, где сразу все не понять, где запутанно и перепутано. Но где есть непонятная, словами невыразимая душа, которая вечно страдает, вечно мечтает о лучшем и никак не может успокоиться. Эти черты приобретает музыка Баха.

Когда мы едем на гастроли в Германию, то замечаем, что немцам не хватает вот такой иррациональной, эмоциональной стороны. В 1990-е годы, когда был пик популярности русских артистов и мы впервые попадали за границу, там плакаты писали: Die Russen kommen! («Русские идут!»). Немцы удивлялись нашему умению организовывать такие сабантуи, вовлекать публику в представление так, чтобы она танцевала, пела песни, причем не как на рок-концертах, а по-другому. Это их особенно удивляло. Немцы охотно в это включались, потому что им как раз этого не хватало и не хватает. Это называется отрыв души.

– Когда вы создавали «Терем-квартет», чувствовали себя абсолютными новаторами или продолжателями некой традиции?

– Если смотреть на историю включения русской народной музыки, русских народных инструментов в музыкальный истеблишмент, то с самого начала, когда исполнителей этой музыки одели во фраки, они – пусть и во фраках – с забоем исполняли русские песни. Сначала это было ярко, необычно, но потом стала уходить жизнь, стали возникать штампы. Ушла свобода – ощущение: что хочу, то и играю. Ушел фольклор, формула которого: что вижу, то пою. Душа запела – я заиграл. Когда мы организовались, то сделали произведение на американскую тему кантри. Это было табу. Нельзя было этого играть в нашей академической Консерватории. Хотя педагоги закрывались с нами и тихонечко просили: «Ну сыграйте, сыграйте нам ваше кантри».

Мы с заводом играли это кантри в американском стиле. Наши педагоги Александр Борисович Шалов, Иван Иванович Шитенков, Валерий Николаевич Тихов вспоминали, как в 1930-е – 1940-е играли Цфасмана, американский джаз. Но джазовая открытость, веселость ушла из обработок русской народной музыки. Школа заакадемизировалась. Музыканты из веселых ребят стали академиками. Они играли на русских народных инструментах Баха, Моцарта, но играли они их впрямую. И это было неорганично, нелепо. Рапсодии Листа на балалайках – и что? Это было интересно только своему цеху. Перестали ориентироваться на простого человека.

А мы стали на него ориентироваться. Это не значит, что мы начали играть попсу. Тебе дано образование, ты учился на высоких классических образцах, сформированы вкус, понятие формы, профессионализм. Ты обязан использовать эти три составляющие, но работать для людей. Давать аранжировки, близкие людям. Композиторы тоже писали заумные вещи. Они перестали понимать специфику звукоизвлечения, душу инструмента. Композитор не чувствует так душу инструмента, как музыкант. Если музыканту, играющему на одном инструменте, дать другой инструмент, он ведь еще должен поиграть на нем, чтобы почувствовать душу.

Исполнительская школа настолько сложна теперь, такого количества времени требует, что ты композитором просто быть не сможешь: времени не будет. Узкая специализация. И композиция занимает очень много времени и сил. Хотя в ХХ веке Рахманинов был гениальным исполнителем. Блестяще играл Шостакович. Но ведь чтобы чувствовать душу инструмента, вовсе не обязательно играть на нем так, как Лист или Шостакович.

Месседж и страдание

– Есть ли сверхзадача у «Терем-квартета», некий месседж?

– Надо, чтобы у россиян появилась надежда: мы будем жить достойно, потому что достойны лучшей участи. «Терем-квартет» ездит по всему миру, и мы не видим преимуществ других народов перед нашим. Мы любим всех и открыты всем, но (повторюсь) не видим преимуществ других народов перед россиянами. Мы хотим вернуть русским людям гордость за их землю, за их страну, за их культуру.

В конце 1980-х – начале 1990-х мы ездили по России, нам приносили на сцену плавленые сырки, шоколадки. Не цветы, а продукты: «Мальчики, поешьте». Потому что чувствовали в нас своих. Таких же, которые так же трудно живут. На следующий год приезжаешь, а нам говорят: «Вы помогли нам прожить этот год». В Америке мы выступали в Еврейском культурном центре. После выступления подошел пожилой человек и сказал: «Если бы все так относились к жизни, как вы, я бы никогда не уехал из России». Мы как антенной стараемся уловить сказочную русскую мечту о граде Китеже, об идеальном мире, о всеобщем счастье. Половину жизни проводим на Западе, половину – в России. Разговариваем с музыкантами, со зрителями, с журналистами и там, и здесь. Не мечтают там. Могу объяснить, почему: не страдают так.

Западные люди не могут больше страдать. Глубина страданий у русских гораздо больше. Существует некая емкость души, ее объем. Есть объем души стандартного западного человека с набором стандартных качеств, целей, стремлений. И есть объем нашей души. Мы сейчас ездили с одним западным военным оркестром, была общая программа. Проехали по России, по трем городам – Санкт-Петербург, Петрозаводск, Мурманск, потом по Норвегии – Киркенес, Харашок и Хаммерфест. Реакция на концерт очень сильно отличалась. Мы были в жестком графике, жестком туре еще до этого проекта, но в России не чувствовали ни капли усталости: была отдача – зрительская отдача, сопереживание. В Норвегии мы почувствовали тяжесть. Они встают, аплодируют. Они уважают любой труд, и наш в том числе, но не хотят тратить эмоции. Когда появляется любой намек на страдание, они это отторгают. Я понимаю: это правильно. Человек нормально живет, хорошо спит, ест, работает, зачем ему это? А ведь чем больше человек страдает, тем он мудрее становится.

Папа римский и «босяцкое дело»

– Папа римский Иоанн Павел II пригласил вас на концерт в Риме, почему он это сделал?

– Нас даже подводили к нему. Мы с ним, конечно, не разговаривали, но видели его вот так, как я вас сейчас вижу. На расстоянии вытянутой руки. И с матерью Терезой общались через переводчика. Она благословила нас на концерт, сказала: «Бог с вами».

– Но она человек, сформированный западным обществом…

– Да. Но она больше, шире западного или восточного общества, как и идея Христа, которую она несла. Когда подходишь к человеку, понимаешь его масштаб. Он еще ничего не сказал, а ты понимаешь. Не знаю, как это объяснить. Потому что ты не головой воспринимаешь человека, особенно большого – такого, как мать Тереза. Это на уровне, возможно, запаха… Говорить ничего не надо. Ты понимаешь через глаза. Глаза – главный источник. От нее шло всеобъемлющее облако. Облако мира.

Что же до концерта, то это была большая внутренняя гордость для нас. Мы себя считали миссионерами, что ли… Что такое тогда в России был «Терем-квартет»? Несколько человек в Петербурге знали. По стране мы ездили. Но «Терем-квартет» – не попса, по телевизору нас не показывали. И вот ты понимаешь, что попал на такое мероприятие, где являешься посланцем России в мире. А в России никто не знал и даже не подозревал, что «Терем-квартет» участвует в подобных событиях. Тогда был Год семьи, и в День семьи 10 октября был дан концерт, на котором мы выступали. Там участвовали артисты разных конфессий и национальностей. Израильская певица Ноа, арабская музыкальная группа, украинский хор, негритянские ансамбли. Семьи разных национальностей подходили к папе римскому. Он их благословлял. Мы были единственными русскими, которые представляли тогда нашу страну.

– Ощущение удачи приходит к вам от музыки или от общения со зрителями?

– Как можно это разделить? На первом же нашем концерте зрители вскочили и в крик. И внутреннее сознание того, что мы успешны, не покидает нас до сих пор. Ты нужен людям, и эта нужность приносит тебе успех. Впрочем, успех – это мелко. Он должен, он обязан быть, но это не цель. Это – побочный результат. Мы участвовали в конкурсе артистов эстрады – по-моему, последнем советском конкурсе артистов эстрады, в 1987 году. Нам и года не было. Алла Пугачева сидела в жюри. Мы соревновались с вокально-инструментальными ансамблями. Электрогитары, рок, и тут мы – с домрами, балалайками и баяном. Мы понимали, что ловить нечего, но когда выступили и зал заорал, а Пугачева била в ладоши и кричала «Браво!», ощутили, что просто мир взяли.

Наш любимый педагог Валерий Тихов говорил: «Ну, ребятки, поддержите наше босяцкое дело». Есть же жанровый статус. Есть элитарный статус инструментов, жанров, исполнителей – опера, балет, симфонические оркестры. Существуют неэлитарные жанры – рок, джаз, русская народная музыка. И русские народные инструменты даже в этих неэлитарных жанрах – на задворках. К кому ни придешь, все скажут: «Да идите вы со своими балалайками…»

Благодарность

– Есть ли люди, к которым вы чувствуете благодарность, – те, без кого не смогли бы осуществиться?

– Да, конечно. Изначально это мой отец, Михаил Смирнов. Он с детства начал обучать меня музыке очень жестко. Отец трудился на трех работах, понимая: чтобы пойти учиться, мне нужен инструмент, который стоит больших денег. Баян тогда стоил 6 тыс. рублей, «Жигули» – 4,8 тыс. И он начал копить деньги на инструмент. Тратил отпуск, ездил шабашить. Красил заборы, крыл крыши, рыл колодцы. И скопил деньги мне на баян. В 1985 году он его купил. Инструмент уникальный. Вот он лежит. В Консерватории у меня был другой, а этот появился за год до окончания. Для отца это был подвиг. Мы жили не бедно, но богачами не были. Хватало от зарплаты до зарплаты. Отец говорил: «Ты должен выйти в люди. Не как я с последними портками, а чтобы ты мир посмотрел».

Потом, конечно же, мой педагог Юрий Иванов, который не отбил желания к музыке. Сами понимаете, русская школа – жесткая школа. У меня много друзей преподают музыку в Германии. Там родители сразу приходят жаловаться: слишком повышенные требования к ребенку. Это из того же разряда нежелания страдать, из той же истории с западным оркестром. Я как-то перед концертом хотел поработать с оркестром. И в момент репетиции, когда мы отрабатывали звук, дирижер очень заволновался: «Это слишком, слишком. Мы на гастролях, у нас много концертов, мы мало отдыхаем. Мы не можем». Он испугался за музыкантов. А я просто обратил внимание на ключевые моменты произведений, которые у нас не получаются. Дирижер испугался минимального эмоционального давления, а я очень вежливо говорил: Please do like this («Пожалуйста, давайте сделаем так…»).

Вернусь к Юрию Иванову. Спасибо ему и за жесткость, и за то, что не отбил интерес к музыке. Наконец, Валерий Тихов и старшие педагоги, которые поддержали нас, когда начинался «Терем-квартет». В наших озорных мальчишеских начинаниях они увидели надежду. Увидели, как мы разбиваем стереотипы и правила. Мы шли вне правил, вне рамок. Наши педагоги нас поддерживали. Неофициально. Хорошо, мол, ребята, действуйте. Они давали нам моральную поддержку. Это было необходимо, потому что вся академическая школа была против. Мы шли не по натоптанному пути. Мы отказывались от старых рамок, пытались их расширять.