Модернизация ретро

Анна Немзер
22 ноября 2007, 00:00

В феврале этого года семь девушек — выпускниц и учениц музыкальных и театральных училищ — сыграли свой первый большой концерт. Они исполняли те песни, которые мы легкомысленно зовем ретро, обозначая этим словом диапазон от 30-х до 70-х годов прошлого века. Кто-то водит на выступления ВИА «Татьяна» мам или бабушек, но в основном залы забиты молодыми людьми. Они приплясывают и подпевают, причем слова песен они явно выучили на концертах «Татьяны», потому что репертуар у ансамбля совсем не ходовой, не «Синенький скромный платочек», отнюдь. Далеко не самые известные песни Клавдии Шульженко, Изабеллы Юрьевой, певшей в 1937 году для Сталина лично, Петра Лещенко, обвиненного в измене родине и умершего в лагере в 54-м году, пользуются бешеным успехом, и причина этого успеха для меня — загадка. Кому интересно все это слушать? За каждой песней — призрак кровавой советской истории: хоть для кого-то это имеет сейчас значение?

На что вы рассчитывали, когда начинали? На какую аудиторию?

Алина: Да мы не рассчитывали ни на что вообще. Все началось с того, что мы просто поздравили Машину маму с днем рождения — сыграли несколько романсов. Маша-то всегда хотела петь эти песни. А уже потом друзья пригласили сыграть концерт: один, другой и как-то так пошло.

Лера: А аудитория сама подобралась. Мы думали, что это будут более взрослые люди, старшее поколение, но, как ни странно…

Маша: … к нам ходят пятилетние дети, которые поют наши песни…

Лера: Ладно дети, дети слушают то, что и родители. К нам ходят молодые люди. Интересная штука: мы не ставили себе такой задачи, не ориентировались на определенную аудиторию, а как-то это так проникновенно получилось, что заинтересовало молодых тоже.

Маша: Вдруг становится понятно, что все эти песни, которые считались старьем — ну никто этого не слушает, — на самом деле они по-прежнему актуальны. И сейчас, когда мы их играем — мы, молодые девочки, — они вдруг становятся живыми и абсолютно сегодняшними.

Лера: Там музыкальные средства — они несколько другие, более богатая мелодика, гармония.

Маша: Несмотря на то что, по сути дела, это попса начала века.

«Попса», пусть даже и начала века, мало что объясняет, да и «молодых девочек» на эстраде вроде бы достаточно. Дело точно не в этом. Девочки, с которыми я разговариваю, берут не столько молодостью, сколько блестящим музыкальным профессионализмом, и безусловная «фишка» ансамбля — сочетание этого профессионализма и мощнейшего актерского драйва-обаяния солистки Маши, Мириам Сехон. И все-таки секрет «Татьяны» не только в этом; секрет в репертуаре.

Вы поете советские песни 30–40-х годов. При этом у вас женский джаз-бэнд, а это — образование, скорее, западное, тут вспоминается фильм Some Like It Hot. Как сошлись две эти линии — советская и западная?

Лера: Состав, который у нас есть, в большей степени ориентирован на советскую музыку, потому что странно себе представить западный джаз-бэнд с виолончелью, со скрипкой. У нас периодически появляются песни уже поближе к 50-м, когда советская эстрада перенимала веяния западной, там составы были мощные, духовые, и мы думаем, как тут выкручиваться и исполнять эту музыку нашим составом. В итоге получается специфическое, но какое-то очень наше преломление.

«Мы не хотим тяжелых эмоций. Мы пытались сделать военный концерт как взгляд тех женщин, которые ждут мужей, отцов, братьев с войны, вспоминают счастливые дни, а не как “ах, война, что ты сделала, подлая!”»

Лера, Валерия Коган, пианистка, сделавшая для ВИА все аранжировки, отвечает на мой вопрос с музыкальной точки зрения — тут не придерешься. Но меня-то волнует другое. 30–40-е годы — это страшный период нашей истории. И вот они, семь юных красавиц, поют эти песни, такие светлые, мелодичные; они надевают такие красивые платья — и вот уже стираются те воспоминания, которые, казалось бы, стирать нельзя. Как с этим быть? Я задаю этот вопрос и в ответ получаю недоумение.

Маша: Мне кажется, что даже для людей преклонного возраста, которые приходят на наши концерты, периодически сливаются песни 20–30–40-х годов. Понятно, есть военные песни, есть песни 50–60-х — они другие, мы их тоже иногда играем. Но все это теперь называется ретро, и даже если очень тщательно выстраивать программу, все равно все мешается в памяти людей. В нашем составе, в том звучании, которое мы даем, это все не очень касается советской истории. У нас платья вроде в стиле ретро, но при этом они скорее 50-х годов…

Да нет же, неважно, какие годы: 30–е, пострашнее, или конец 50-х, после смерти Сталина — менее страшно, но тоже не самое веселое время. Просто может возникнуть нехороший стереотип: «У нас были такие чудные песни, у нас была прекрасная эпоха!»

Маша: Мы не пытаемся донести до зрителя ту историческую атмо­сферу, и вряд ли у людей возникают в памяти расстрелы.

Ира (Нахумова): Знаете, я вспомнила: есть такое прекрасное кино «Кубанские казаки». Оно снималось вскоре после войны, и был госзаказ: не показывать никаких ужасов, ничего тяжелого, и там создается искусственная идиллическая картинка. Песни, любовь — никакого отношения к настоящей жизни. Вот и мы уходим от исторических реалий.

 pic_text1

Здравствуйте, приехали. Час от часу не легче. Значит, они, получается, действуют по тому же принципу, по которому выполнялся госзаказ в 1949 году? Я не задаю этот провокационный вопрос впрямую, потому что чувствую — меня не поймут. Проблема, которой я касаюсь, вроде бы важна, но существует ли она сейчас?

Маша: Просто мы не хотим от пуб­лики тяжелых эмоций. Вот, кстати, пример. Мы делали концерт для ветеранов на 9 Мая. Мы готовили репертуар из довоенных в основном песен. Я вот читала, как Шульженко концертировала во время войны и люди просили ее петь не военные песни, а старые романсы мирного времени: про любовь, про счастье. Максимум — «он ушел, и она его ждет». Но без того, что «он убит и не вернется». Ну, мы — женщины! Мы пытались сделать военный концерт как взгляд тех женщин, которые ждут мужей, отцов, братьев с войны, вспоминают счастливые дни — а не как «ах, война, что ты сделала, подлая».

Ира: Ты где-то краем сознания понимаешь, что происходит, но конкретных слов нет, нету вот этого «четыре трупа возле танка».

Маша: Опять-таки, даже те ветераны, которые к нам пришли, — они не все воевали. Много женщин было, много тех, кто в тылу работал. Они все равно, конечно, мучительно пережили эту войну. Они потом к нам подошли, рассказали, как надо выступать, как себя держать, такой мастер-класс нам провели мощный!

Алина: Курить на сцене запретили! Воду пить не велели — атмосфера разрушается.

Маша: И все это трогательно и правильно — но они-то уже не ветераны. А ветеранов осталось уже очень мало.

Так я получаю ответ на один из самых болезненных для меня вопросов — девушки проговаривают важнейшую для понимания всей их деятельности вещь. Группа «Татьяна» начала свое существование на том временном рубеже, когда поколение, помнившее и певшее песни 30–40-х, уходит. Для девушек, играющих в «Татьяне», да и для меня, это — поколение наших бабушек и дедушек, которые уже не могут ходить на концерты. Почти нет тех, кто может сказать это страшное «У нас была прекрасная эпоха». Нет тех, кто помнил бы наизусть каждую из этих песен, тем более, что в репертуаре «Татьяны» откровенных хитов вроде «У самовара я и моя Маша» раз-два и обчелся. Более того, когда Лера Коган на концерте начинает петь «А снег идет», кто-то в зале радостно произносит: «О! Эту я знаю, это Агузаровой песня!»

Все вертится вокруг каких-то невнятных воспоминаний, как пела Изабелла Юрьева: «…всплывают в памяти порой обрывки детства, друзья соседства и облик твой».

Получается фантастический гибрид, абсолютно вневременной, оторванный от любых исторических реалий: обаяние юности, но при этом — зрелое мастерство; женский джаз-бэнд западного образца, советские песни 30–40-х годов, стилизованные под 50-е, но не аутентичные костюмы.

 pic_text2

То есть мы ностальгируем по тому прошлому, которого уже ни у кого из нас не было. XX век, хотим мы того или нет, окончательно стал историей, а кровь, как было сказано, давно ушла в землю. Мне, может быть, это и горько, но речь не о том, хорошо это или плохо — это факт. Ретро — уже не история, это просто музыка.

Совершенно не задумываясь над идеологическими проблемами, девушки невольно попали в точку: их проект — это искусст­венный «городок в табакерке», прекрасный своим изяществом и блеском. Но у него есть проблема, которую решить не так-то легко.

Студийной записи ВИА «Татьяна» быть, как я понимаю, не может, потому что тут же возникнут проблемы с правами на каждую исполняемую песню.

Алина: А вот по этому поводу у нас разногласия. Есть, конечно, проблема записей, но не в ней одной дело.

Маша: Своих денег пока нет, и даже если их искать — не очень понятно для чего. Было бы полезно нам иметь запись — для себя, ну, мы ее сделали, чтобы самим слушать, очень любопытно.

Лера: Но вообще идея тиражирования не очень входит в наше понимание этой музыки.

Маша: Вот люди после концерта идут и покупают себе Шульженко — и мне очень приятно, что они покупают то, что без нас не купили бы, а так всю ночь бегают и ищут, например, песню «Руки», и это гораздо более лестно, чем если бы они просили диск или записывали нас на мобильный телефон…

Ира: Но они ж таки и просят, и записывают!

Маша: Да не, ну понятно… Но опять-таки — можно сделать запись DVD, но там не видно, что мы все разные. Ты слышишь просто небольшой состав инструментов: играют, да, профессионально, но при этом ты можешь взять диск Утесова, а там целый джаз-бэнд фигачит, ну шипит чуть-чуть, но звук сейчас выправляют. И этот оркестр, конечно, куда круче звучит.

Лера: Были какие-то пробы, записи наших концертов, но выглядит это довольно плоско: Маша, Алина на переднем плане, но там не видно барабанщицы нашей, Иру видно только в тот момент, когда она выходит к микрофону спеть песню.

Маша: А общий план — это маленькие одинаковые фигурки, это надо тогда семью камерами чего-то снимать, монтировать…

Алина: Дело не в этом, а в том, что нам просто надо договориться, потому что пока мы по-раз­но­му на это смотрим. Я-то считаю, что нам очень нужен диск, он в любом случае полезен — это не то, что люди видят и слышат, приходя на концерт, но это тоже полезно и интересно. Я бы купила. А другие считают, что не надо.

Лера: Но нам же элементы шоу очень важны! Есть реплики в зал, есть общение, взгляды.

 pic_text3

Это, кстати, верно. Благодаря этим взглядам и улыбкам вся мужская половина зала смотрит на девушек растерянно и влюбленно. Это какой-то новый — читай: хорошо забытый старый — вид поклонения: не оголтелое фанатство, а галантное обожание с букетами и конфетами. Тоже мощнейший ретро-эффект.

А если записи невозможны, то как вы видите себе будущее? Как будет функционировать ВИА?

Лера: Сейчас у нас некоторые обстоятельства, которые заставят нас сделать перерыв.

Маша: Да, группа «Татьяна» уходит в отпуск по техническим причинам. На несколько месяцев. От трех до шести.

Ира: Тут не все от нас зависит. Вот сейчас у нас есть позыв к техническому перерыву, а так мы люди свободные — пока нам это нравится, мы развиваемся, учимся играть на новых инструментах, то есть у нас некая коалиция, которая сущест­вует в свободном режиме.

Маша: Можно найти девочек, которые играют на трубе, на саксофоне: каждый концерт — это новая история. Нас трудно собрать, вот сейчас, например, у нас отсутствует барабанщица Марфа Горыня, потому что она играет в госоркестре у Горенштейна — она уже закончила Гнесинку — и у нее гастроли, поэтому сегодня мы играем с мальчиком Илюшей. Мы не держимся железно за идею женского коллектива — все равно музыка важнее. И если мы не нашли барабанщицу на замену, ничего страшного, выйдет мальчик. Так что можно чего-то придумывать, кого-то звать… Мы просто развлекаемся и рады, если это кому-то нравится.

Лера: Но одно я точно скажу: лет через двадцать мы соберемся и обязательно сыграем концерт.

Ира: Атос, Портос и Арамис!

Маша (мечтательно): Позовем Боярского…

Фото: Алексей Майшев для «РР»

Костюмы

Мириам Сехон: «Сначала мамина подруга, художница Лена Старенко, собрала в Нью-Йорке некоторое ко­личество платьев — у нее их много  — и привезла домой. Она как-то дала нам эти платья, но так как они из ее коллекции, мы не могли их перешить. Они были аутентичные, но в них кому-то неудобно, кому-то жарко. Тогда мы решили придумать что-то свое, и к февралю этого года — это был первый большой концерт — попросили девочку Валю Михайлову, чтобы она сделала нам костюмы. Времени было в обрез, она быстро придумала цветовое решение, фасоны, ее швея это все сшила. Мы рассчитывали, что пройдет время — и мы еще каких-то платьев нашьем, и у нас будет несколько комплектов: черные, цветные. Но пока не успели, а эти платья, сказать честно, уже поистрепались. Вот сегодня у нас эксперимент — в “Маяке” выставка художницы Маши Шаховой, и мы выступаем в ее платьях. Они льняные, сделанные на фабрике в Тарусе.

Мы не знаем еще, как это выглядит — мы все вместе их не мерили».