Три тени

Петр Алешковский
24 июля 2008, 00:00

Димка шел по переулку к первой мельнице не оборачиваясь: знал, что «контора» в Балахонье не богата, на слежку людей у них нет. Нырнул в дырку в заборе, перешел длинный, заваленный ржавым железом двор, залез в старинное здание, похожее на замок, через выбитое окно. В детстве отчим, работавший здесь сторожем, показывал ему, как устроены жернова и тяжелые прессы, отжимающие ароматный подсолнечник. Курить в цехах строго запрещалось: мучная пыль взрывоопасна, как порох. Теперь разоренный и пустующий памятник архитектуры рассыпался на глазах, как и шесть соседних мельниц, построенных при СССР, как страна, отданная на откуп капиталу.

Димка закурил и прислонился к стене. Вспомнил ту ночь. В предпоследнем классе школы ему случилось раз заночевать на мельнице. Отчим выпил водки и чуть его не изнасиловал. Димка саданул гада пяткой меж ног и побежал сквозь спящее здание, страх и омерзение гнали его, не давая остановиться. Где-то далеко позади вопил отчим:

— Иди сюда, буду ноги из жопы выдирать!

Димка затаился в темном уголке. Когда истаял звук босых ног, прошлепавших рядом, он прокрался на башню. Там, на огороженной крыше, вдруг с ужасом понял, что загнал себя в тупик. На счастье, отчим, устав его искать, вернулся в сторожку.

Димка встал у края пропасти, посмотрел далеко за реку, на поле, где в предрассветном тумане мирно пасся табун. Он думал о том, что, когда выдергивают ноги из жопы — это, наверное, очень больно. Но ветер, гуляющий по крыше, вымел из души страх. Он слушал его вой в проводах, представлял, как подберется к отчиму сзади и, ударив бутылкой по голове, отправит на тот свет. Стоя здесь, высоко над миром людей, он размечтался и на миг почувствовал себя всемогущим.

С первыми лучами солнца Димка прокрался к бабушке и там, не выдержав, разревелся, как младенец. Старая гладила его по голове и уговаривала:

— Прости ироду, живи у меня. Озлобишь душу — потеряешь тень, растить ее заново — сколько ж надо трудов приложить! А потеряешь три тени — тут тебе и крышка.

Он не понимал тогда, о чем она говорит, но ее руки прогоняли тоску и сердечную боль. Прощать ирода он не собирался.

Через три дня малолетки забили пьяного отчима у ночного ларька. Димка проходил мимо — потом-то понял, что не случайно его туда занесло, — и видел все, спрятавшись за кустами, но не вмешался. Когда шакалы разбежались, подошел к окровавленному родственничку и саданул ногой в пах. Отчим умер от кровоизлияния в мозг, произошедшего от удара тупым предметом по голове.

В день похорон Димка залез на башню, сомнения в том, что это он напророчил смерть, у него не возникало. Солнце садилось в кусты за дальним полем, длинная синяя тень от башни тянулась к ним, перекинув через реку широкий мост. Здесь, наверху, он снова ощутил себя властелином судьбы, таким, какие бывают только в книгах. Здесь поклялся себе, что жить в Киселевке — районе бараков, примыкающем к железной дороге, долго не станет. Он жаждал яркой жизни, ему хватило нищеты и грязи, нахлебался с детства. В голове вдруг зазвучали слова, родилось первое, еще наивное, стихотворение — что-то о кровавой борьбе за счастье обез­доленных. Он потом его забыл, но писать стихи стал постоянно. В тот вечер Димка и заметил, что потерял первую тень — тело ее не отбрасывало, — но он только беззаботно рассмеялся, ничто теперь его не пугало.

 pic_text1

Потом он поступил на филфак. Слово было той силой, что меняла людей, он сам ее ощущал. Карманова по кличке Гурушка, читавшая им курс мировой литературы, хвалила его лирические стихи и ругала боевые, которые нравились студентам и особенно студенткам. Окончив институт, Димка отказался от лирики. Он теперь читал Мисиму, мечтал совершить что-то столь же важное и красивое, как харакири японского писателя-самурая. Еще он учился управлять людьми. Особенно легко это выходило с девчонками: упрямство и крутость на людях, дозированная нежность наедине — влюбляться Димка себе запретил. В голове роились сказочные планы, он решил посвятить жизнь борьбе с антинародным режимом за свободу рабочего класса. Гурушка была слабачка, Мисиму она обзывала фашистом и за это презирала.

На горизонте замаячил настоящий Гуру: поэт-бунтарь, вождь и патриот. Димка написал ему письмо и получил ответ с предложением вступить в ряды партии. Началась жизнь профессионального революционера с ее лишениями и радостями. Это была его жизнь. Он возглавил ячейку в областном городе, постоянно писал в газету «Набат». Писал жестко, звал к боевым действиям, что выделяло его из общей массы борцов. Он и хотел выделяться.

Темной ночью на квартире у вождя он принес клятву самым действенным способом — позволил хирургическим скальпелем срезать с себя вторую тень, более бледную, чем та, что оставил на башне. Не многим оказывали такую честь. Вождь оценил его рвение и предложил изящную многоходовую комбинацию. Причем сделал все так, словно это он, Димка, сам все и придумал.

Димка сел в поезд. Тело помнило прикосновение рук, ощупавших его перед операцией, неприятное, признаться, ощущение. Утром оно прошло, он почувствовал себя сильным как никогда. Настя, очередная подруга, встретив на перроне, разглядела даже слабое свечение вокруг его головы.

Затем его замели с оружием в сумке. На доп­росах молчал, презрительно сжав губы. Когда герою показали через стекло вождя, деловито продающего его палачам, Димка не выдержал. Ночью в камере плакал в подушку, а утром сдал бывшего кумира с потрохами. Настя, дочь известного адвоката, припрягла папу — тот вырвал ее любимого из рук сатрапов, правда, пришлось подписать бумагу. Гадкую и тайную. Он получил срок условно, вернулся в Балахонье и на Настины истеричные эсэмэски не отвечал. Говорили потом, что она вскрыла себе вены, Димка предпочел не поверить слухам. Через полгода, когда стала отрастать последняя тень, явился миру, набрал совсем молодых. Эти велись на все, особенно на громкие слова.

И вот опять пришел на свою мельницу. Хотелось покоя, он был абсолютно измучен. Вчера, 1 мая, его пацаны красной эмалью написали на стене городского музея лозунг: «Разрушим цивилизацию, чтобы создать штонить получше!» Сетевое «штонить» особенно разозлило — они играли. Стоя у стены здания, он думал о том, что не давало покоя последний год: скоро мальчишки вырастут, поумнеют и разлетятся. Набирать новых? Втаптывать в грязь глупых девчонок, пить из них сок, как поет Лагутенко?

Димка отбросил бычок, прошел через цех и начал подниматься по лестнице, когда услышал сзади топот босых ног. Он ускорил темп, босые ноги тоже прибавили скорости. Страх ударил под дых, как в тюрьме, когда следак по­обещал отдать его уркам на поругание. Рванул вверх, на спасительный воздух, и долго отдыхивался на площадке. Встал спиной к люку, шлепанье босых ног, поднимающихся по лестнице, становилось все ближе — он боялся повернуться. Но нужно было встретить его глаза в глаза, он чувствовал кожей, что преследователь уже стоял за спиной. Подмышки вспотели, он теперь доверял только малому самурайскому мечу, который выхватил из-под пиджака, резко крутанувшись на пятке. Перед ним, подняв руки, словно готовилась заключить его в объятия, стояла бледная третья тень на трясущихся от страха ногах. И тогда, повинуясь вспышке безудержного гнева, он набросился на нее и кромсал, отрубая  бескровные куски, пока не изничтожил ее. Потом пинал ногами в водосток останки, похожие на куски почтового картона, — они планировали на ветру, разлетались в разные стороны и исчезали в кустах у реки.

Ветер растянул его губы в злую гримасу, вымыл гнев из головы и опустошил душу. Она вытекла из глаз и застыла у ног лужицей бесцветного силиконового клея. Ноги и руки стали как чужие. Он приставил клинок к животу, но не смог удержать тяжелую сталь — меч скользнул по кровельному железу и исчез в водостоке. Тогда Димка снял ботинки, ступил босиком на усыпанную капельками недавнего дождя крышу. Повинуясь неясному инстинкту, повернулся к люку и начал аккуратно спускаться вниз по крутой лестнице. На отполированном временем дереве мокрые босые ступни не оставляли следов. Он этого даже не заметил.

Фото: Алексей Майшев для «РР»; иллюстрации: Тимофей Яржомбек