Любовью, а не войной

Сцена
Москва, 21.08.2014
«Русский репортер» №32 (360)
Патриотическое опьянение украинского общества постепенно переходит в стадию похмелья. Самые горячие головы в Киеве начинают понимать, что война доберется до каждого, платить придется жизнями детей, братьев, мужей. В стране началась третья волна мобилизации, а вслед за ней череда «бабьих бунтов». Тысячи матерей, жен и сестер перекрывают дороги, осаждают военкоматы и администрации. Корреспондент «РР» исследовала перспективы антивоенных настроений на Украине

Фото: Ольга Тимофеева

Женщины возле Верховной рады Украины в Киеве. Заплаканные красные лица.

— За что?! За что они там воюют? Против кого?

Женщины отделены от Верховной рады сплошным щитом из листового железа.

За ними стоят человек десять милиционеров. Они сумрачно слушают.

— Дайте нам Яценюка! — кричат женщины. — Почему он к нам не выходит?!

Шесть часов вечера, заседание окончилось, депутаты протискиваются сквозь толпу. Плотный мужчина в голубой рубашке с короткими рукавами останавливается рядом с женщинами и спрашивает, откуда они.

— Из Черновцов! — кричат женщины.

— Так что вы тут делаете? — непрошибаемо благополучно улыбается он.

— Они уже четыре месяца на АТО! — кричат матери. — Что это за война? Против кого?!

Продолжая улыбаться, он спешно отступает.

— Ты своего сына туда отправил?! — кричат ему вслед.

Черновцы

Эта местность, называемая Буковиной, бескровно перешла в 1918 году от Австро-Венгрии к Румынии, а в 1940-м — от Румынии к Украинской ССР. Здесь живут румыны, молдаване, украинцы, евреи и русские. Для буковинца обычное дело говорить на четырех языках и тихо переходить из одного гражданства в другое. Здесь нет боевых традиций.

Но за время антитеррористической операции область уже получила 20 гробов с востока. В мирную провинциальную ленту новостей вклинились страшные заголовки: «Події на Сході забрали життя ще одного буковинця». По данным волонтеров, Черновцы приняли тысячу человек, но много неучтенных семей живет по родственникам. Невидимыми нитями, общей кровеносной системой при всех противоречиях связан запад Украины с востоком. И в этом трагизм этой невозможной войны.

Телевизор крутит патриотические ролики: «Я вырос, мама, — говорит парень между взрывами, — и я никому не дам тебя обидеть». «Армия — це гордость, для тех, кто воюе, и тех, кто чекае», — добавляет диктор.

Но мамы не хотят мертвых героев. Матери Буковины перекрывали трассу Черновцы — Новоднестровск, по которой сыновей должны были отправить на войну. Матери Ивано-Франковска — дорогу в Богородчаны. Матери Киева — трассу на Обухов. Матери Николаева — Варваровский мост. Матери Львова — трассу Киев — Чоп.

— Здесь ничего такого никогда не было! Здесь столько национальностей! — говорит пожилой румын. — Здесь даже на религиозной почве невозможно!

Он все время говорит в сторону, но тут поворачивается ко мне и сверкает глазами, как умеют только южане.

— У нас беда! — причитает его жена. — У нас горе! У нас у всех болит! У нас состояние психологическое! — она смотрит безумными глазами.

Мужчины

Трехсотый полк в Черновцах стоит напротив кладбища. Каждый день его осаждают женщины. Молодые, старые, с детьми. Люди взбудоражены, разъярены. Искра непонимания мгновенно перерастает в пожар. Три дня подряд они требовали, чтобы к ним вышел военком. Военком не шел. Перекрыли улицу. Военком вышел, потребовал «тримати закон». Пожилая женщина в белом платке жует краюху хлеба и заглядывает ему через плечо. Она приехала из деревни и провела ночь под открытым небом. Им дали выдержку из приказа, в которой сказано, что люди были призваны на службу, но не сказано, кто и куда. Военные ведут разъяснительную работу как могут.

— Это все демагогия! — кричат им мужчины, вернувшиеся с АТО.

Миниатюрная девушка в черном платье с белыми цветами орет на военкома, и военком оправдывается перед ней.

— Там мае бути фамилия по всем правилам!!! Яки задания вони там выполняли?!

Прошло всего 12 дней, как ее муж вернулся с войны, а его уже посылают обратно.

— Вин не отказывается идти, вин просто морально не готов… — просительно объясняет девушка.

У ворот много мужчин в гражданской одежде. Это те, кто был мобилизован еще весной. Кто-то из них оставался в Черновцах, кто-то побывал на востоке. Но половина  части бастует — из-за конфликта с руководством подразделение решено было расформировать, а людей раскидать по другим воинским частям. Все, кто был на АТО и кто не был, бастуют прямо здесь, не покидая расположения. Хмурые, настороженные взгляды. Встрепанные женщины охраняют своих мужчин, чтобы их не забрали на войну. Они сидят на ступеньках, и бетонных клумбах, спят на бетонных блоках у дороги и прямо на земле, подстелив что придется.

— Мы не хотим туда ехать, морально не готовы. А кому просто здоровье не позволяет, — говорит мужчина, держа в руке выдержку из приказа.

— Ще закону про АТО немае! — кричит на военкома мужчина в черном спортивном костюме.

— Немае, да! — соглашается военный.

— Немае нормативных документив!

— А е реализация… — неуверенно оправдывается тот.

— А чому не принят закон? — требует с него мужчина.

— Ну це все пытання до Верховной рады…

— О-о-о! — победно ликует толпа. — Приимайте закон!

Люди свистят, скандируют: «Ганьба!»

— Те рiшення, яки державой приняты, у вас подтверждены, — держат оборону военные. — Вы призваны за мобилизацию. Проходите службу в цей войсковой частини. Приимали участие в АТО.

— Территория АТО, на якой проводится АТО, нема! — продолжает нападать мужчина. — А потом скажут, шо Луганская область не приимала участия в АТО! Як?!

Этот человек три месяца был на войне, он укладчик тротуарной плитки.

Женщины

Две тетки сидят на бетонном блоке у дороги, подложив под себя старые пальто.

— Сегодня перекрыли: три дня вызываем Чурая — никто не приходит. Спали под забором, с хлопцами, их уже не кормят, их уже с пособия сняли, — говорит первая, деревенская: белый платок в мелкий цветочек, синие войлочные тапки, поверх простого чистого халата накинута куртка, сумку крепко прижимает к себе.

— А где они? — спрашивает другая, городская. У нее стрижка, темные очки, укороченные брюки.

— Они вот тут вместе с нами. А считается, что во Львове! Ночуют с нами. Чтобы не было как с другими: взяли на десять дней на полигон, три дня — и в АТО!

— А что вы хотели от этого Чурая?

— Мы хотели спросить сами знаете что. Наших же только призвали…

— На 45 дней!

— И по телефону.

— Сказали 45 дней. Потом продлили еще на 45 дней. Хорошо! Он служил тут. А теперь они хотят отправить на АТО. Бронежилет на троих! — повышает голос женщина.

— Хлопцы звонят, говорят: командир, приезжай за нами. Он им: «Я не понял, вы что, еще живы?» Нормально это?!

— Они не подготовлены, куда их посылать? Одно дело в мишень стрелять, другое — в людей. Мы их не пустим!

Их сыновья не военные. Они учились, работали, завели семьи.

— Мой на станции техобслуживания работал, — говорит городская, Ореся.

— А мой на стройке… — говорит деревенская, Нина Васильевна. — Девушка его ждет. А ведь распадается все, распадаются семьи… У него такое здоровье, ему только что операцию сделали! А главное — дурят их, никто правду не говорит.

— Даже повестки не давали, а называют преступниками!

Прошлую ночь они провели на траве за воротами части. Поднялась буря, закидала их листвой и песком. Вечереет. Нина Васильевна уезжает обратно в село. Но Ореся и многие другие матери и жены остаются. Сыновья и мужья где-то раздобыли им палатки, и теперь хотя бы самые пожилые будут спать не под открытым небом. Многие остаются с детьми до поздней ночи, и только в полной темноте ведут их домой.

— А вон мамочка, — тихо переговариваются женщины, — у нее сына забрали в плен. Ей звонят, говорят: приезжайте, заберите своего сына. А у нее денег нет.

— Кто звонит, военные?

— Сепаратисты!

Женщина в розовой футболке прислонилась головой к бетонному блоку. Она не хочет ни с кем говорить.

АТО

Темнеет, но пятачок перед 300-м полком все еще бурлит. Рядом магазин, а чуть поодаль зеленый базар — «местный Шанхай», как говорят местные. Там круглые сутки дают горячий чай, и понемногу все это парадоксальным образом начинает напоминать Донецк образца марта: первые блокпосты на дорогах, война еще в зародыше.

Несколько человек сидят на голубой туристической пенке. Иван — один из тех, за кого тут стоит жена. У него была работа, семья, и жил он в одном из самых прекрасных городов Украины, который здесь любят называть маленьким Парижем. И он хорошо зарабатывал. А потом началась война, его призвали. Иван говорит, что добровольцев здесь нет.

— Доверия нет высшему командованию. Они просто  берут здесь мясо и отправляют на фронт. Уже сказали, что нам светит от трех до восьми лет.

— За что?

— Полчасти бунтует, половина на АТО, 20 человек погибли. Это благодаря нашему командованию. К людям относятся как к собакам. Всех послали на минные поля. Не решают проблемы с больными. У нас две статьи: непокора и дезертирство, самовольное покидание части. Из милиции у нас служит там около ста человек, СБУ — они тоже  должны принимать участие. А нас взяли, за неделю сделали рейнджеров — и все дела. Просто отправили как мясо!

— Это не наша война! — говорит парень в голубой футболке, внимательно слушавший Ивана.

— Не, воевать надо, — поправляет его Иван, и тот замолкает, усмехаясь исподлобья.

— Вы не скучаете по своей работе?

— А вы не скучали бы, если бы у вас отобрали все?

Он смотрит в упор.

— Шесть дней — и мы уже дезертиры. Потому что я должен ехать в новую часть, а я не еду. Мы тут неделю назад плюнули руководству части в лицо.

Он уходит в темноту пружинящей спортивной походкой.

Власть

Городской ратуше Черновцов 160 лет, и построена она, как и вся историческая часть города, империей Габсбургов. В 12 дня с башни ратуши раздаются звуки трубы, а из окошка городского главы открывается красивый вид на трогательную европейскую улочку в цветах и фонариках.

Алексей Капсрук — градоначальник во втором поколении. Его выбрали уже после Майдана. Он сидит под огромным тканым гербом Черновцов, под которым написано: «Спильными усилиями. 1408 г.», а слева в уголочке висит маленький портрет его отца — Павел Капсрук был последним черновицким главой советского периода.

— Протесты в области создавали определенные неудобства для населения, поэтому я считаю, что это совсем не мирная инициатива, — говорит Алексей Капсрук про выступления солдатских матерей. — Тем более есть закон, по которому государство существует, есть граждане. Что же касается работы мэра, я хочу сеять и пахать. Я как мэр хочу заниматься не мобилизационной работой, не отправкой солдат, а развитием города. Но приходится.

— У вас погибли двадцать человек.

— В городе восемь — двадцать вместе с областью. Пропавшие без вести есть. Скорее всего, — поправляется он.

— И насколько сильно вы ощущаете недовольство граждан?

— Ну-у-у… — уклончиво тянет мэр.

— Это как-то отражается на вас?

— На мне нет. Мы занимаемся семьями мобилизованных, помогаем. Конечно, когда перекрывают дороги, это создает неудобства…

Звонит телефон, и городской глава с облегчением уходит от темы.

— А что можно сделать, чтобы был мир?

— Нужно, чтобы изменилась политическая воля президента России, — говорит он то, что думает здесь большинство. — Только от его политической воли зависит, как долго будет продолжаться война.

— Разве бывает, что в гражданской войне виноват кто-то один?

— Бывает. В данной ситуации…

Снова звонит телефон.

На круглом столике поодаль стоит каменная ваза для голосования. Она была замурована в стене ратуши и случайно найдена несколько лет назад.

— Скорее всего, один из моих предшественников прятал ее во время Первой мировой, — говорит мэр. — Когда менялась власть, туда кидали записки. Выборы были… прозрачными.

Уходя, я замечаю в книжном шкафу за урной для голосований вышитое красным полотно. На нем написано: «В свойiй хате своя правда, i сила, i воля». Я останавливаюсь, чтобы сфотографировать, и тогда мэр вальяжно подходит, берет и раскатывает его во всю длину. А там внутри за внешней чопорностью первой фразы скрывается совсем другая: «Обнiмiться ж, брати мои, молю вас, благаю».

Мирный житель

За его спиной колышутся жалюзи, за окном деревья, выше облака. Он окружен аурой интеллигентности и спокойствия. Он мудрый человек на своем посту. И он просит не называть его имени.

— Подавляющее большинство людей не согласны с тем, как проводится мобилизация, а не с самой мобилизацией, — он устало улыбается, но глаза остаются серьезными. — Много бардака. Утрачены документы.

— Скажите, как остановить войну?

Он немного молчит и продолжает дружелюбно и заинтересованно:

— Понимаете, когда есть серьезные силы, внешние, которые хотят, чтобы война продолжалась, прекратить ее очень трудно. Посмотрите, нынешний конфликт на Ближнем Востоке остановили за две недели. Это потому что все внешние силы этого захотели и надавили на своих. Сегодня фактически Америка и Россия ведут войну на территории Украины. Это не конфликт Украины и России. Это конфликт Соединенных Штатов и России. Его невозможно остановить усилиями людей, общественности.

— Как его можно остановить?

— Сейчас его могут остановить только внешние силы. Это мое мнение. Например, если Евросоюз скажет: кончайте гражданскую войну, у нас тут кризис. Ведь Европа испытывает дискомфорт из-за того, что сейчас происходит на Украине. А европейцы — они ведь не готовы поступиться не то что значительной — минимальной долей комфорта. Ни украинское общество, ни российское не доросли до того, чтобы не конфликтовать. Мы когда говорим что-то друг другу, мы говорим сами себе. И у вас, и у нас много людей, которые выдают желаемое за действительное. Ну, мы хотим, чтобы русские себя вели так и так! А толку с того, что мы хотим? Они в Москве. Русские хотят, чтобы мы вели себя так, как им нравится! А мы себя так не ведем. А вот как бы встретиться, чтобы послушать друг друга? Нет, каждый хочет добиться своего. Мы ж славяне, максималисты! Я не верю, что мы договоримся между собой без третьих сторон. Пока мы демонстрируем, что лучше всех в мире воюют славяне. К сожалению, даже между собой.

— Значит, то, что матери перекрывают дороги, протестуют, их усилия вообще ничего не значат?

— Знаете, у нас перекрыли дорогу. Я подошел к людям поговорить. Одна мама протягивает мне трубку: «Вот звонит мой сын, поговорите с ним!» Сын говорит на русском: «Успокойте как-нибудь мою маму, она мне каждый день звонит. Я не могу долго говорить: тут мои друзья, и мы сейчас идем в атаку». Я пробовал ей что-то сказать, но она стояла на своем.

И если, когда все закончится, участникам АТО дадут статус участников боевых действий, то и там, с той стороны, я не сомневаюсь, воевавшим дадут такой же статус. Там такие же люди покалечены, такие же матери горюют. Мне бабушка рассказывала такую историю: во время Второй мировой через их село шли немцы, уставшие, немытые. Заходит какой-то немец в гимнастерке и просит воды напиться. Ничего не требуя: ни яиц, ни сала. А потом, перед тем как уйти, сказал: Гитлер и Сталин негодяи. Я тогда в детстве подумал: как можно сравнивать Гитлера и Сталина? Бабушка мне только историю рассказала, никакой пропаганды, ни советской, ни антисоветской. Думающие люди с обеих сторон понимают: и там и здесь есть те, кто любит жизнь, любит девушек, хочет мира, понимания между русскими и украинцами, но они сегодня по разные стороны. Так получилось. Раз так получилось, я с вами согласен, нужно как можно быстрее прекратить. Сможем ли мы это сами сделать? Я сомневаюсь. Нас заставят.

— А мы можем сформировать общественное мнение, которое остановит войну?

— Мы можем сформировать. Но пока мы будем формировать, там камня на камне не останется. И у нас, и у вас ура-патриоты в избытке. Одни хотят до Львова дойти, другие до Москвы. А это не нужно никому.

Пресса

В кафе «Львовская шоколадница» в Черновцах Петра Кобивко знает каждый. Когда он идет по улице, его через каждые сто метров останавливают. В городе 22 газеты на 250 тысяч жителей, средний тираж 5 тысяч, и только у Кобивко 18 тысяч. Он главный редактор и владелец газеты «Час», находится в оппозиции к любой власти, но с умом — двери в кабинеты чиновников для него всегда открыты.

— У меня было 57 судов, — хвастает он, — и если бы я хоть один проиграл, моей газеты бы не стало.

Петр заказывает пломбир с топленым шоколадом и садится на террасе.

— Я за мир, — говорит он, поливая мороженое тонкой струйкой шоколада. Шоколад застывает ломкими струйками. — У олигархов есть интересы, ради которых они готовы убивать. У меня племянник живет в Хабаровске… Мы тут не чувствуем войны. Видите, люди гуляют, улыбаются…

Ветер развевает шоколадные шторы. Пешеходная улица абсолютно курортного вида. По ней неспешно прогуливается немолодой мужчина с модной коляской и усаживается напротив нас на скамеечке. Петро Кобивко нервно крутит в руке телефон. Цветок в вазочке трепещет на ветру.

— Такая красивая жизнь! — говорит он. — Такое красивое небо и солнце! Они что, с ума посходили? Они что, не хотят мирно жить, видеть небо и солнце, есть топленый шоколад с мороженым?

Но в спецвыпуске газеты «Час» для фронта праздничные фотографии парней в голубых беретах, радостные лица девушек, которые их ждут, — патриотический пафос зашкаливает.

На первом этаже городской ратуши кабинет волонтеров. Туда приходят беженцы, там собирают помощь для солдат Буковины и раненых, много патриотических плакатов и портрет Тараса Шевченко. Там рабо- тает дочь Петра Ольга. Она врач, стремится попасть на передовую.

— И шо? — заглядывает к ней в кабинет отец.

— Не взяли нас, нет вакансий. Буду ездить.

— Не будешь, — бурчит отец.

— Буду.

— Нет.

— Буду.

Отец вздыхает.

— Ладно…

Бизнес

Все смешалось. Люди протестуют против отправки сыновей на войну, но готовы поддерживать ее материально.

Надежда в том, что когда война касается конкретного, родного человека, то люди против. Настолько, что, например, жители села Волока под Черновцами смогли отстоять своих. Отсюда теперь никого не призовут.

Волока известна своими свадебными платьями. Черновцы вообще славятся свадебной модой, но начиналось все с Волоки. Платья дорогие, украшенные кристаллами Сваровски, уходят в основном в Россию, но и в Европу. В этом селе самое большое количество предпринимателей на душу населения, у всех наемные работники, свадебные салоны. Материалы возят фурами в каждый дом. Впрочем, здесь по большей части не дома — дворцы. На поддержку АТО село собрало 240 тысяч гривен. Но когда люди получили мобилизационные предписания, разъярились.

«Мы своих детей не отдадим, мы их растили не для войны, мы за мир. Мы войны не искали. Пусть идут воевать те, кто скакал на Майдане. Мы одно село, одна семья. Мы отсюда никого не отпустим! — кричали люди. — Яценюк вопил на Майдане про “пулю в лоб”, вот пусть и идет!» Приехал военком. Люди написали коллективное письмо в Верховную раду и областной совет. Прошел месяц.

— Одни пишут, что мы сепаратисты, другие, что фээсбэшники! — нервничает сельский голова Валентин Глопина. — А у нас 99 процентов румыноязычное население, две школы, два садика, почта, амбулатория, два стадиона, есть магазины, пекарня, все у нас есть. Так сложилось, что после развала Советского Союза мы пошли в гору. Нам есть что терять.

— А вам не хочется закрыть глаза, открыть — и чтобы все это оказалось страшным сном?

— Я очень этого хочу. Я за мир. Моя мечта посетить Санкт-Петербург. Я не злостный западенец. Я к Западу отношусь географически. Хотите, нарисую вам солнышко? — спрашивает он, видимо, в доказательство своих слов.

— Нарисуйте.

Он рисует солнышко и подписывает: «Я за мир!» и по-румынски: «Дрео паче!»

— А на украинском написать?

— Напишите.

— А на украинском, — машет он рукой, — то же самое: «Я за мир».

Сельский голова показывает мне церковь, построенную в 1829 году в форме ковчега. Чтобы каждый мог спастись. Батюшки сегодня нет, он в больнице со своим ребенком. По территории ходит старенькая пани Мария, согнувшись пополам, поднимает сушеные цветочки и погибших пчел. Рукава черного платья закатаны, тапочки подвязаны к ногам, чтобы не спадали, белой и синей тесемками. Пани Мария особенная: ее отец был священником, сама она никогда не выходила замуж, но первая в Волоке села за руль машины, а однажды погрузила в нее телевизор и выбросила в реку Дерелуй. Она считала, что от телевизора люди ссорятся и перестают молиться.

— Отчего война, пани Мария?

— Оттого, что люди не молятся.

— Что делать, чтобы война закончилась?

— Нужно, чтобы дети до семи лет молились. А мы идем в церковь сами, а дети спят!

Напротив церкви сельское кладбище. Голубые ряды крестов стоят стройно, как на военном параде. Первый ряд крестов без портретов и имен: их обладатели, к счастью, живы и здоровы. Это родители пана Глопины, их братья и сестры приготовили для себя на будущее. Здесь четверть крестов ждет живых.

— Я вам замечу, что у нас на кладбище нет ни одной могилы неизвестного солдата, — говорит пан Глопина. — И надеюсь, что не будет. Умрут все в старости от радости.

Он подходит к будущему кресту своей тети, которая одна не захотела лежать рядом с братьями и сестрами, а пожелала быть рядом с бабушкой.

— Вот посмотрите, читать на крестах можно и на румынском языке, никто никого не ущемляет, — задумчиво говорит он. — Все чисто, все в ряд… У них уже мир, у них идиллия. Правительствам надо сесть за стол переговоров на кладбище.

Йиляна Ивановна выходит из своего дома возле церкви, чтобы отогнать от коз чудаковатую пани Марию. Она прикрикивает на нее на румынском и ворчит на русском:

— Так целый день и будет болтать, а болтает все без толку!

Она гладит свою козу и говорит, что всю жизнь ели с одного куска и жили нормально, никто никому не говорил, что он румын, еврей или русский.

— А теперь что такое? Не понимаю. О чем молодые люди между собой говорят? И уже и там нехорошо, и там плохо.

— А что, запад и восток не понимают друг друга?

— Как не понимают?! Все хотят жить, чтобы мир был, не война. Кто хочет, чтобы сын ушел и не вернулся? Никто. Не понимаю я, что творится, и телевизор смотреть перестала: сердце болит, голова. Через него вся неправда идет. Один не то сказал, другой неправильно услышал, а третий уже недоброе сделал. Что теперь делать?!

Волока стоит на холмах. Домики поднимаются и опускаются, превращаются в роскошные дворцы и маленькие хатки, дорожка вьется и приводит к почти что пряничному домику. В нем живет библиотекарь Мария Божеску. Она вышивает бисером рубашки и иконы и пишет стихи. В этом году Мария сильно заболела, у нее почернела грудь — врачи даже не захотели делать анализы. Но Мария стала молиться и выздоровела. Тогда она ушла из своего богатого дома в маленький на окраине, посадила цветы, поменяла крышу, покрасила заборчик. А теперь, как началась война, она не спит ночами, пишет стихи на румынском о том, что люди воюют, как Каин и Авель.

— Бог нас оставляет до поры до времени, и как нака-а-ажет — ух, как будет горько!

Она наклоняется и обрывает цветок гладиолуса.

— Я всех людей жалею, потому что они созданы Богом, а Бог создает нас, чтоб мы любили друг друга и не воевали. Война ни к чему хорошему не приводит.

Легкая дверь домика за ее спиной открывается ветром и тихо прислоняется к стене, за ней никого нет.

— Зашла я в сельсовет на работу и случайно увидела сюжет, как ребенка из-под завалов доставали. Я так плакала. Я своего не могла спасти, потому что он был парализован и прожил два года и семь месяцев. А эти живые. И так мучаются!

Ветер толкает дверь в обратную сторону, и она громко хлопает, дребезжа стеклами.

— Меня спрашивают, почему, мол, ты оставила дом и пошла жить в такую халупу. Я знаю почему… Я здесь могу молиться ночами. И я за всех молюсь. Я молюсь за тех, кто начал войну, чтобы их Бог образумил. И за тех, кто идет на эту войну, чтобы уцелели…

Мария провожает нас до пруда. Там стоит стол. На столе три ложки, в тарелке молодая фасоль. Сегодня суббота, день поминовения усопших. Но Мария оставляет еду на столе теперь каждый день. Потому что каждый день есть кого поминать.

Арест

И снова пятачок напротив 300-го полка. Обстановка там накалилась еще больше. Приехала прокуратура. Это самая большая забастовка мобилизованных на Украине, прокурорские грозят сроками от трех до восьми лет и еще большими — за групповое неповиновение.

— Да пусть лучше в тюрьме, чем в цинке! — кричит женщина.

Я делаю ошибку: фотографирую. Несколько кадров, и люди приходят в ярость. Требуют удалить снимки. Я отказываюсь. Женщины злятся еще больше.

— Ты потом напишешь, что мы сепаратисты, да? Сучка! Краля!

Блокируют мою машину, вызывают милицию. Через пять минут я уже сижу за решеткой милицейского уазика и слышу, как на улице кричат, что поймали сепаратистку и «Слава Украине!». Меня препровождают в милицию, несколько часов я жду начальства, приезжают офицеры и миграционная служба. Смотрят документы, возвращают фотоаппарат и диктофон, все записи и кадры на месте. Спрашивают, нет ли у меня претензий. Пишу объяснительную. Просят срочно уехать из Черновицкой области.

— Я двадцать лет прослужил в милиции, — говорит смуглый мрачный человек, отпуская меня. — Я пять лет руководил «Беркутом», вы понимаете, что это такое? Мой сын сейчас на востоке…

Попутчик

Поезд  Черновцы — Киев. Напротив сидит человек, которого можно просто не заметить. Так неподвижно, что почти сливается с купе. Он отрешенно смотрит в темноту за окном, не с первого раза отвечает на вопрос; он очень худой и в камуфляжных штанах.

— Вы с войны?

— То, что я в военных штанах, не значит, что я с войны, — отрезает он.

— Вы уставший, у вас отрешенный взгляд.

Он смотрит на меня ввалившимися серыми подглазьями.

— У нас у половины страны сейчас отрешенный взгляд… Еще по иронии судьбы сел в московский вагон…

— А это московский вагон?

Он смотрит на меня с таким изумлением, будто я не заметила самое важное, и поворачивается к окну.

— Свет тут централизованный, — замечает он как бы про себя.

— Разве он не выключается? — спрашиваю я. — Там, где всегда, за верхней полкой.

Он растерянно встает, выключает свет и снова вперяется в темноту за окном, на его лице вспыхивают блики железнодорожных фонарей.

— Отвык от яркого света, — говорит он сам себе и опять замолкает.

Он едет из пункта N в пункт M, родился в центральной части Украины, в городе Z.

— Меня спрашивают: ты кто? А я наполовину русский, на другую украинец. Мне себя пополам разрезать? — он проводит черту от лба до живота. — Разрезать себя и отдать им? Нате, решайте!

Соседнее купе сотрясают взрывы хохота. Там едет черновицкая молодежь.

— А нам присылают вот таких же ребят. Они приезжают с но-ут-бу-ком! Думают, у них будет время! Там эти военные в натовской форме бегают перед камерами, а перед ними пускают молодых необстрелянных ребят, и они ложатся, как мясо, их разрывает на куски, человек разлетается перед глазами, руки, ноги… А за ними уже идут они… Вы слышали, как стреляет «Град» в ста метрах? Это лучше не слышать. А когда разрываются снаряды, это вообще… Потерь гораздо больше, чем говорят. Пропавших без вести три с половиной тысячи — это где они должны были пропасть? В Россию должны были сбежать? Так, чтобы не тратиться на цинк, цинк — это же дорого. У нас есть угольный карьер. Ты знаешь, как уголь добывают открытым способом?

— Да, видела.

— Значит, поняла… Я уже на трибунал наговорил. Современная война — это «Град». Буц, буц. Ты не видишь, когда убиваешь. Только потом видим. Когда зачистку делаем, находим их заваленными в подвалах вместе с мирным населением.

— Живых?

Он дергается, смотрит диким взглядом.

— Какое там!

Он молчит, поезд стучит железными суставами. Молодежь смеется за перегородкой.

— Война — это очень тяжелая работа. Человека трудно убивать. Человека убить — это не комар чихнул…

— У вас есть чувство, что вот — враг?

— Нет, откуда? Ну как у меня может быть к нему вражда? Или к вам? Или у вас ко мне? Надо очень сильно рассердить человека, какую-то идею предложить…

В большом рюкзаке на верхней полке вся его амуниция, купленная на собственные деньги. Душевная боль истощила его больше, чем недосыпание и скудная еда. Обрезала скулы, заострила нос, высушила тело, превратив в сплошное сухожилие, быстрое и легкое, с максимальной способностью выжить.

— На войне надо иметь десять глаз, надо смотреть во все стороны, очень быстро бегать. Я стал так быстро бегать… Это не война. Это большая бандитская разборка.

— Кто бандиты?

— Те, кто посылает нас воевать. Это большая банда, которая хочет напиться крови. А потом они поняли, что это еще и приносит деньги… А за что мы воюем? Кто ведет эти разборки? Олигархи. Порошенко, Коломойский — там же украинцев нет. Украинцы только погибают с той и с другой стороны.

— Вы не можете уйти с этой войны?

— Нет. Я призван. А иначе я буду дезертир. Но я не хочу воевать. Там по другую сторону, может быть, есть мои ребята, с которыми я учился. Там точно есть мои ребята. А теперь знаешь, что я скажу, чтобы окончательно добить? У меня там брат и сестра.

Он кидает на меня тяжелый взгляд и пытается улыбнуться.

— Не смотрите на меня так, будто я обреченный человек. Все еще будет хорошо.

Он ложится спать. Поворачивается на бок и замирает, как неживое существо. Не храпит, не шевелится, не вскрикивает и, кажется, не дышит. Все функции отключаются, поддерживая режим жизнесбережения. Хрупкая человеческая жизнь, брошенная на бессмысленную войну, робко хранит себя в нем.

— Доброго ранку! — заглядывает проводник.

Наступило утро. Мой попутчик просыпается бодрым.

— Кофейку, — заказывает он себе и мне на свои боевые, не позволяя мне заплатить.

Приносят кофе.

— Что может остановить войну?

— Только народная дипломатия.

— Солдатские матери?

— Они уже начинают понимать. Все прекратится, когда люди перестанут пускать своих детей на войну… Обязательно напиши, что украинская армия убивает мирных людей.

Он молчит. Монотонно стучит поезд.

— У нас воспитали за последние 20 лет уйму кретинов. Взрослые люди, по 35–40 лет. За что?! Если Отечественная война была войной идеологий, то тут за что? За какую-то навязанную патриотическую идею? Такие отморозки приходят… Был у меня один. Хорошо, что его уже нет.

— Он погиб?

— Погиб… Человеку что курицу убить, что комара, что человека… Ну, я уже на два трибунала наговорил. Давайте за вас!

Мы чокаемся железнодорожными стаканами с кофе.

— Будет все очень хорошо, как любил повторять наш взводный. Если не будет еще хуже.

Поезд хрустит железными суставами на повороте. Останавливается. Приехали.

Читайте последние новости на страницах Эксперт Online и в Одноклассниках

У партнеров

    «Русский репортер»
    №32 (360) 21 августа 2014
    Украина
    Содержание:
    Реклама