Вы рисуйте, вам зачтется

Актуально
Москва, 04.12.2014
«Русский репортер» №47 (375)
Однажды летом молодой киевский художник Андрей Сигунцов оделся в камуфляж, лег в гроб, обложил себя куриными потрохами и гнилым мясом и в таком виде его принесли активисты движения «Креативная молодежь» на закрытие одесского кинофестиваля. Таким образом художники хотели обратить внимание на то, что пока в Одессе показывают фильмы о победе Майдана, на востоке страны гибнут люди. Но до красной дорожки, где Сигунцов планировал разбрасывать мясо, они не добрались — траурную процессию остановили сотрудники милиции, вытащили Сигунцова из гроба, пушечное мясо выкинули. Акция не удалась

Жертвоприношение священной коровы

— Почему-то мне часто не везет, все время преследует цензура, — рассказывает Андрей. — В 2012 году я участвовал в групповой выставке «Апокалипсис и возрождение», где представил грибок со своего тела. Взял кукол Барби, поместил их в прозрачные контейнеры и создал химическую среду, благоприятную для роста бактерий. Чтобы показать, как символ красоты превращается в грязь при столкновении с чем-то живым. В итоге куклы очень красиво обросли. Это выглядело очень круто вообще-то. Я их два месяца выращивал, а выставку досрочно закрыли — того потребовала Национальная комиссия по вопросам общественной морали.

Недавно пришлось закрыть еще одну выставку, под названием «Украинский зигафолк». В анонсе было написано: «Украинские художники кидают зигу», что само по себе предвещало скандал. В маленькой галерее на Подоле художники издевались над символами Майдана и АТО: разрытая могила Тараса Шевченко, перевернутый бюст Бандеры на цепях, злые языческие маски с украинским гербом.

Андрей Сигунцов сделал серию плакатов в стиле веб-панк, аляповато обыгрывающих медийные клише о героях актуальной войны: самодовольный Порошенко, окруженный конфетами, долларами и фейсбучными «лайками», Аваков со свастикой, Стрелков и Гиркин с гибридным оружием: смесь пистолета с пультом управления от телевизора. Хозяин помещения, сам участник АТО, почувствовал неладное и потребовал от арендаторов убрать выставку.

«Не хочу, чтобы решили, что я подыгрываю российской пропаганде», — примерно так он объяснил это галеристу Евгению Березницкому. Тот решил не раздувать конфликт и попросил художников демонтировать свои работы. «Зигафолк» раскритиковали со всех сторон — одни увидели в нем пропаганду фашизма, другие, наоборот, кощунственное отношение к национальным ценностям. И в лице хозяина помещения, пожелавшего остаться неизвестным, как бы выступил украинский народ: смеяться над национальной идеологией — это даже страшнее Путина. Андрей, однако же, считает, что смеяться можно и нужно:

— Моя идеологическая линия — десакрализация, разрушение идеалов. На территории искусства можно делать все. На то и художник, чтобы диагностировать состояние общества, обсуждать проблемы. Если на прыщ не обращать внимания, он лопнет. У нас сейчас происходит сакрализация определенных моментов, персонажей, которая просто абсурдна. Причем с обеих сторон — для кого-то священной коровой является Стрелков, для кого-то Порошенко. Невозможно виноватым сделать лишь одного из них.

— Что ты хочешь сказать: Аваков — фашист или нет? Хороший или плохой? И почему он изображен со свастикой?

— Это трансляция общественного бессознательного. Провокация. Хотите видеть Авакова фашистом? Вот вам, пожалуйста. Это клише, шаблоны, которые взяты из СМИ и отображены в эстетике веб-панка. Порошенко — шоколадный король, Аваков — «каратель», «фашист». Это достаточно «толстая» шутка. Как если бы в России вышел человек из адекватной среды и сказал: «Путин прав во всем».

Андрей, милейший юноша в шарфике, совсем не производит впечатления бунтаря. Говорит с прибалтийским темпом, без эмоций, обдумывая каждое слово:

— Я против искусственного разогревания этого конфликта. И мне не нравится, что искусство в этом участвует. Например, у нас есть группа художников, называющих себя представителями «Жлоб-арта» — Иван Семесюк, Олекса Манн. Они все время издевались над гопниками и сделали их героями своих картин и инсталляций. А недавно они устроили акцию «Ватники в клетке» — специально нанятые люди сидели за решеткой в трениках, с семечками, играли на балалайках, кричали: «Путин! Путин!» И ни у кого не возникло с этим проблем, хотя, по-моему, это типичная пропаганда национальной вражды.

— Может, это тоже была провокация?

— Нет, я знаю этих людей, они настроены патриотично, националистично. Они мыслят в категориях «хорошо — плохо», осмеивают люмпенов. А по-моему, тот, кто называет другого жлобом, сам является жлобом.

— Но в искусстве же можно все!

— Это не искусство, это лубок. Искусство по определению не может быть массовым. Мне кажется, «Ватники в клетке» — это не смешно. Просто плохая шутка.

— А сам ты симпатизировал Майдану?

— Сначала там были все киевские художники. На первых порах ведь было совсем безобидно. Собрание людей, колонка, маленький джип с трибуной, где каждый мог выйти, сказать что-то, прочитать стихи. А потом начались бесконечные молитвы прямо на сцене, иконы, хоругви — это уже тогда не совпадало с моими убеждениями. Но я не уходил — когда сгорел Дом профсоюзов, был на Майдане всю ночь. На следующий день многих убили. Тогда я понял, что происходящее выходит за рамки мирного протеста, и мне там делать нечего. Не очень порядочные люди монополизировали территорию на высказывание.

Почему-то современные художники очень любят слово «территория» — территория морали, территория искусства, территория памяти.

— Впрочем, это уже территория политики, я в ней не разбираюсь, — говорит Андрей.

— А кто разбирается? — вздыхаю я.

— Наверное, политологи…

Чтобы объяснить свою позицию, Сигунцов показывает мне ролик — отрывок из фильма «Кабаре». Блондин-ариец с красными губами и выразительными бровями поет тонким голосом: «По-летнему солнцем согреты луга, олень бродит в чаще лесной. Но будьте готовы разить врага, ведь завтрашний день — за мной!» Бюргеры внимают ему сначала с удовольствием, потом с уважением, потом с восхищением, а потом по очереди встают и начинают подпевать. Сцена заканчивается знаком фашистского приветствия. Главные герои заводят мотор и захлопывают дверцу автомобиля.

— Это тоже ведь можно понять как пропаганду фашизма, если иметь извращенный ум, — объясняет Сигунцов. — Тут же используется свастика? Используется. Но это искусство, а не пропаганда. Мне кажется, этот фрагмент идеально совпадает с нашей идеей. Они не стали участвовать в общей эйфории — просто сели и уехали.

Худсовет

Чтобы спокойно поговорить об искусстве, мы долго ищем кафе, где моего следующего собеседника точно никто не узнает. Сначала кажется, что это выпендреж, но оказывается, не только. Арт-критик Андрей Мовчан раньше был ультраправым и входил в УНА-УНСО. Посещал националистические собрания, кричал «Слава Украине» и срывал демонстрации коммунистов. А потом поступил на философский факультет, прочитал Маркса и сам стал коммунистом. Бывшие коллеги этого ему не простили: раз в несколько месяцев Мовчан становится жертвой уличного избиения. Один раз его избили, когда он шел на интервью на канал «Интер». Корреспонденты были страшно удивлены, когда увидели Мовчана в белой рубашке, по которой стекала струя крови. Сейчас Мовчан — последовательный критик политики действующей власти и недоумевает, почему современное искусство так некритично:

— Я считаю, художники не выполняют свою социальную функцию. Критиковать украинский режим из России — дело крайне неблагодарное. Этот потенциал нужно искать в самом украинском обществе. Помните советский анекдот? Американец говорит: «У нас свобода слова. Мы можем выйти к Белому дому и сказать, что Рейган — неприличное слово». А русский говорит: «У нас тоже свобода слова, мы тоже можем выйти на Красную площадь и сказать, что Рейган — неприличное слово». Вот и у нас каждый художник считает себя очень смелым и свободным, потому что может выйти на Крещатик и сказать, что Путин — неприличное слово. У нас сейчас сплошные арт-проекты про Майдан, про «Небесную сотню», про ущемляемые права ЛГБТ…

— Что же плохого в защите ЛГБТ?

— Да ничего плохого, просто нужно быть последовательным. Самая дискриминируемая группа на Украине сейчас — это не ЛГБТ. Это так называемая вата. Все, включая дискриминируемых ЛГБТ-активистов, считают этих людей оплотом консерватизма, угрозой с Востока и не дают им права голоса. И те, кого называют ватой, стали многомилионным меньшинством, лишенным самых простых политических прав, пусть даже в рамках буржуазной демократии. Они лишены парламентского представительства, местного самоуправления, мирных собраний. Не считать их угнетенной частью общества и не сочувствовать им я считаю преступлением.

И если открытый гей может спокойно ходить по Киеву и отдыхать в кабаках, то человек,  занимающий открытую антиправительственную позицию, такого себе позволить не может.

— Но почему у тебя претензии именно к художникам? Они-то что могут сделать?

— Они не выполняют своих прямых обязанностей! Общество выделяет некий ресурс для того, чтобы интеллектуалы учились в университетах, получили бесплатное образование и потом продвигали общество вперед, выдвигали вопросы, которые трудящиеся из-за своего классового статуса не могут задать. Они это делегируют интеллектуалам. У нас же интеллектуалы оказались не в авангарде, а хвосте, в арьергарде. Поэтому встает вопрос об их профпригодности. Это главное, что я сейчас наблюдаю в искусстве. Не звучат вопросы, которые должны звучать. Тем более не звучит ответов на эти вопросы.

Рискуя безопасностью Андрея, мы перемещаемся в соседнее кафе, чтобы переадресовать эти претензии непосредственно арт-сообществу в лице фотохудожницы Евгении Белорусец. Она недавно вернулась из поездки по Донбассу, где документировала производственный процесс на шахтах. Евгения входит в арт-объединение «Худсовет». Оттуда Мовчана, по его собственным словам, исключили из идеологических соображений. Тем не менее наш разговор втроем проходит довольно мило. Евгения далеко не во всем согласна с Андреем, но тоже считает, что украинское общество до сих пор не выработало привычку к критической самооценке. В сегодняшнем контексте, с ее точки зрения, это вполне объяснимо:

— Украина переживает сейчас интервенцию другого государства. Война идет на нашей территории, и наше общество не может справиться с ужасом этой войны. Крайнее насилие, в которое погружена большая часть Донбасса, ощущается повсюду. Сводки новостей не первый месяц переполнены данными о погибших мирных жителях и военных. И привыкнуть к этому невозможно, информация все еще потрясает и травмирует. На этом фоне язык искусства рискует иссякнуть. Но мне кажется, что критические голоса, о которых говорит Андрей, все время звучат, — просто их перекрывают арт-обстрелы, и мы плохо их слышим. Андрей их не слышит вовсе. Но положение наше не простое. Благодаря этой войне общество действительно рискует прийти к такому уровню дегуманизации, которого не достигало еще никогда. И нет языка, который мог бы отразить чистый ужас. Мы все с удивлением обнаружили, что наши возможности ограничены. В этой точке мы оказываемся на территории эмоций, которые лишены языка культуры, — он исчезает первым. На Дон-бассе ты попадаешь в место, где сложные формы рефлексии исключены.

— Но почему они исключены только в одну сторону? — настаивает Мовчан. — Почему способность мыслить и говорить не отказывает художникам, когда речь идет о жертвах Майдана?

— Способность мыслить отказывает художникам, когда речь идет о жертвах современной им истории. Остается номинативная функция: мы называем имена жертв, говорим о том, что жертвы есть. Но мы пока не готовы, не в силах осознать всю нашу долю ответственности за их судьбы. Против нас Россия затеяла войну, наши территории оккупированы, и мы отказываемся от ответственности за жизни наших сограждан на оккупированных территориях. Снятие ответственности — любимый способ видеть свою страну в истории. Украина не склонна считать себя субъектом исторических решений, нам ближе роль жертвы. Колониальная, постколониальная рефлексия тут сильнее, чем субъектность. Впрочем, напомню, что факт остается фактом: пришла агрессивная Россия — и это правда! — и разрушила наше пространство…

— Тебе не кажется, что это гражданская война? — говорит Андрей.

— Для меня очевидно, что на Украине не было предпосылок для гражданской войны. У власти тут никогда не было четких авторитарных очертаний, здесь не притесняли никакие группы или этносы, никогда не ущемлялись права, связанные, например, с русским языком. В этой войне погибают те самые люди, которых предполагалось защищать.

Но рано или поздно нам придется задуматься и о своей ответственности. О том, что у нас есть своя политика, своя власть, которая может неожиданно решить закрыть шахты на Донбассе на время войны, которая недостаточно поддерживает жителей этих территорий. Это «недостаточно» оборачивается чем-то, что мы десятки лет будем вынуждены осмысливать, — трагедией. И наша ответственность будет преследовать нас десятилетия, если мы все-таки станем европейцами и начнем мыслить исторически, если научимся осознавать собственные исторические решения. Если Украина хочет быть страной, надо учиться брать на себя ответственность. А сейчас наша политика — белое пятно, мы ее не видим, потому что предпочитаем кричать от боли.

Как бы музей

— Да, вектор критики сейчас направлен вовне. То, что происходит на востоке, отвлекло нас от внутриукраинских проблем. Российская агрессия — это большой подарок самым реакционным силам Украины, поскольку они сейчас находятся вне критики и могут приписать себя к мейстриму. Это подарок им от Путина. Нация собралась в единый фронт и защищается. Конечно, для низовых протестных инициатив, для критической культуры это далеко не лучшее состояние, но мы его не выбирали.

Я разговариваю с еще одним членом «Худсовета» Никитой Каданом — пожалуй, самым известным представителем украинского актуального искусства. Он тонок и прекрасен как внешне, так и внутренне, он разговаривает сложным интересным языком (тоже про территории) и видит свою миссию в том, чтобы осуществлять «работу понимания». Недавно его группа провела акцию «Референдум по выходу из состава человечества» — таков был ответ художников на дегуманизацию окружающей среды.

«Запомнить момент, когда рассказ был прерван» — последняя инсталляция Кадана, выставленная в крупнейшей киевской галерее Pinchuk Art Center. Полуразрушенная комната с низким потолком, облупленная советская стенка, на фоне которой удивленно и растерянно пялится в пустоту чучело оленя. Это чучело, — вернее, его образ, — Кадан привез из разрушенного краеведческого музея в Донецке.

— У меня такой пунктик — люблю «пространства памяти», — говорит Кадан. — Поэтому я приехал в город, находящийся на линии огня, и пошел в краеведческий музей и в разрушенный советский военный мемориал. Это работа с пространством музея, превращающегося в руины.

Главная тема, которая уже не первый год интересует Кадана, — крах модернизма, крах инфраструктуры просвещения и «скучных цивилизаторских вещей, происхождением из XVIII–XIX веков, которые имели локальную форму в советском проекте и находились в медленном затухании 20 постсоветских лет». А сейчас их просто смело с лица земли, говорит Кадан. Пространства памяти обезумели, стали набором разрозненных элементов, военный мемориал превратился в клаустрофобическую пещеру, потолок садится на голову, музей не будут восстанавливать.

— Новым квазигосударственным структурам он не нужен. Я сомневаюсь в том, что так называемая ДНР способна выстроить университетский нарратив, сложносочиненное здание просвещения.

Я выхожу на Андреевский спуск, где на церковной ограде вывешены в несколько рядов портреты украинцев, погибших на Майдане и в АТО. Их количество впечатляет. Чтобы рассмотреть все фотографии формата А4, плотно расположенные на стене вдвое выше человеческого роста, нужно сделать несколько шагов вдоль улицы, остановиться, поднять голову, потом присесть на корточки, сделать еще шаг — и так несколько раз. Там, где фотография человека не сохранилась, изображены темные компьютерные силуэты. Это тоже напоминает какой-то критический арт-проект, но это не арт-проект. В том-то и дело.

У партнеров

    Реклама