Страсти по страстям

Залог успеха "Страстей Христовых" - не пересказ Евангелия, а грамотно выстроенная рекламная кампания

В конце весны в Екатеринбурге, не отстающем теперь по части кино премьер от всего мира, прошло несколько фильмов, появление которых на больших экранах ожидалось с нетерпением. Благодаря удачной рекламной кампании, большое число зрителей стремилось попасть на показ прогремевшего в США фильма Мэла Гибсона "Страсти Христовы". И вовсе не в поисках религиозного катарсиса. Картина отнесена к категории R17 (до 17 лет вход без сопровождения взрослых воспрещен). Вероятно, поэтому просмотр ее многие посчитали чем-то вроде военной доблести. Оправдались ли ожидания?

Есть мнение, что в фильме ощущается движение духа святого. Картина действительно сделана добротно, в ней присутствуют сильные и психологически точные сцены. Но в какой мере энергетика, которой пронизан фильм, относится к светлым ее потокам, сказать сложно. В "Страстях Христовых" органично и действенно использованы механизмы построения визуального образа, однако в первую очередь это касается сцен насилия, получившихся особенно достоверно. Мэл Гибсон хорошо усвоил уроки киноклассики: чтобы добиться максимальной концентрации зрительского внимания, нужно усиленно и в разных вариантах показывать одно и то же. В данном случае нам показывают насилие и делают это мастерски: разнообразно, настойчиво и динамично. При традиционном подходе угрожающие детали всплывают постепенно, нагнетая напряжение. Здесь же страшная картинка складывается практически в первые десять минут фильма, и на протяжении остальных двух часов сосредоточенному зрителю остается лишь воспринимать подробности. Обилие неярких тонов также не случайно: оно, как и голубое небо, почти заполняющее порой кадр, работает на концентрацию.

Технология, по которой снята картина, - смесь оккультизма и синемании. Порой режиссер использует запрещенные психологические приемы. Например, резкий стык медитативной сцены-воспоминания, вызванного ощущением воды, льющейся на руки Пилата, со сценой насилия. Разрывая медитацию, создатели фильма применяют прямое воздействие на психику. Приемы синемании местами безобидны, кое-где неле-пы, иногда сильны. Чудовище, которое на мгновение видит апостол Петр, похоже на персонаж примитивных ужастиков. Сцена преображения в глазах Иуды обычных детей в чудищ - просто великолепна. В целом же "Страсти Христовы" построены как удачный фильм-катастрофа, где мирные сцены сменяются разрушительными. Насилие правит последними часами жизни Иисуса. Насилия вообще в "Страстях" так много, что примерно к середине картины зрителю, если он еще не умер от инфаркта, становится безразлично. Это нормальная защитная реакция психики. За истязаниями плоти как-то забывается обязательный для фильма на религиозную тему, но вряд ли очевидный для массового зрителя посыл: сын плотника Иосифа страдал добровольно и за всех людей. В фильме есть многое, он может служить иллюстрацией евангельских сюжетов, но в нем нет самого Христа как личности, за которую можно было бы переживать.

Возможно, "Страсти Христовы" были задуманы как наглядный урок тем, кто не ведает, что творит. Слаб человеческий разум перед лицом скрытых законов бытия. Жаль только, что в фильме действие этих законов почти не показано. Вот разве что мировое зло воплощено в колоритно выписанном образе Сатаны.

Однако тема и жанр не всегда определяют содержание. Натуралистически дотошно пересказать историю гибели Христа не достаточно, чтобы люди прониклись ее подспудным смыслом и сочувствовали. Подробный пересказ Евангелия еще не служит гарантией того, что в фильме появится "искра божья" и он получит признание в сердцах зрителей. Зато многое может сделать в этом смысле умение сыграть на различных сторонах человеческой натуры.

В "Страстях Христовых" нет звезд первой величины. По голливудским стандартам картина недорогая. В художественном плане не сверкает ни новизной, ни мастерством. Во всех странах демонстрируется с субтитрами: актеры разговаривают на мертвых языках - арамейском и латыни. Между тем в США фильм имеет явный коммерческий успех, что свидетельствует о совпадении замысла с ожиданиями зрителей. Распространяемая в СМИ информация о чрезмерном натурализме фильма, равно как и об антисемитизме Мэла Гибсона, - явный элемент рекламной политики.

Жанр картины можно охарактеризовать как триллер, коллизия которого развивается в атмосфере непрерывного нагнетания страха. Ученики предали учителя, мать не может спасти сына, еретика преследует толпа ортодоксальных иудеев, смутьяна и бунтовщика истязают и казнят римские легионеры. Есть у фильма и современные аллюзии. Кадры истязания толпой и гибели невинного человека "где-то в Азии" точно ложатся в контекст международных новостных программ. Можно сомневаться в профессионализме и одаренности режиссера Мела Гибсона, но аудиторию он чувствует и понимает хорошо.

Что остается зрителю? Чувство депрессивной подавленности. Торжества воскресения не происходит. Добро и зло - равноправные партнеры. Иисус и Дьявол постоянно присутствуют в одном кадре. По-сектантски брутальное прочтение писания соответствует менталитету массово неверующей аудитории. Люди сочувствуют беззащитному, одинокому, истязаемому изуверами человеку, невольно проецируя собственную жизнь на плоскость экрана: жизнь - это сплошное мучение.