Театральный критик Елена Жатько рассказала «Эксперту» о премьере спектакля Константина Богомолова «Событие» в Театре на Бронной: какими увидел режиссер героев «драматической комедии» Владимира Набокова, оправдано ли, что зрители смотрят спектакль, расположившись прямо на сцене.
В начале сентября на афише Театра на Бронной появилось новое название — премьера спектакля «Событие» в постановке художественного руководителя Константина Богомолова. Впервые он поставил эту пьесу Владимира Набокова более десяти лет назад на сцене МХТ имени А. П. Чехова. Нынешняя версия спектакля — это не ремейк предыдущего, а новая интерпретация. Погружая действие в медитативную размеренность, режиссёр обращается к интеллектуальной игре слов, которая делает набоковский текст зашифрованным посланием; разгадать его не так-то просто. Отсутствие динамичного внешнего действия и приём «театр в театре» фокусируют внимание на внутреннем состоянии персонажей, превращая каждого из них в проводника «пьесы-сновидения».
Фото: Екатерина Монева
На первый взгляд сценография Ларисы Ломакиной кажется традиционной, рисуя довольно узнаваемую картинку: зрительские места располагаются амфитеатром непосредственно на сцене, а в центре — столовая, «где стол был яств...». Длинный деревянный стол и массивные роскошные стулья, казалось бы, должны намекать на семейную твердость и устоявшийся уют этого дома. Однако в семье эмигранта-художника Трощейкина давно всё трещит по швам. Смерть ребенка отдалила его от жены: она до сих пор глубоко переживает утрату малолетнего сына, тогда как Трощейкин избегает любых разговоров о нём. Но призрак ребёнка постоянно преследует его. Так, готовясь к очередному сеансу написания портрета «Мальчик с пятью мячами», Трощейкин не может найти мячики: «Ребёнок придёт сегодня позировать, а тут всего два. Где остальные?» Чем сильнее он пытается убедить себя в правдивости, созданной им самим реальности, тем яснее и назойливее начинают заявляться призраки, разрушающие иллюзию благополучия.
С появлением Шеля (Лера Горин) в строгом плаще, застёгнутом на все пуговицы, происходит вхождение ирреального в повседневность Трощейкина. Режиссёр композиционно выстраивает сцену так, что часть зрителей, наблюдающих за происходящим из-за спины Трощейкина, видит его как художника, символическим жестом разрушающего нарисованных им же персонажей, которые послушно покидают «полотно». Для другой части зрителей картина выглядит ещё более мистически: может показаться, что и сам Трощейкин — это воображаемый герой, возможно, призрак дома, где справляют по нему поминки.
Дмитрий Лысенков играет человека, который всеми силами пытается твёрдо устоять на ногах, не поддаться року, не оказаться наброском, стёртым ластиком. Его Трощейкин одновременно и комичный, и ужасающий — особенно в сцене, когда он по-детски наивно готов продать жену ради собственного спасения. Он делает это легко и убедительно, но при этом хладнокровно, как мальчишка, который во время игры убивает противника из водного пистолета. Трощейкин Лысенкова никогда не кажется безэмоциональным, его внутренняя напряжённость и готовность пожертвовать другими ради себя создают ощущение, будто за маской неврастеника скрывается нечто очень опасное и одновременно беспомощное. Его жесты резкие и отгораживающие — каждым шагом или взмахом руки он словно защищается, разрезает воздух и прячется за шторы своей мастерской. Но скрыться от обличения жены ему не удаётся.
Фото: Екатерина Монева
Любовь Трощейкина в исполнении Александры Ребенок — олицетворение женщины эпохи модерна: «прекрасная дама», чувственная и грациозная: вытянутый силуэт, легкие ткани платьев. Такой образ во многом созвучен амплуа актрисы. Однако в этом случае к манерности, тягучим интонациям и мягким, почти кошачьим телодвижениям, добавляется трагическая тревога. Кажется, что Любовь постоянно видит перед глазами образ сына. Возможно, поэтому её не пугает перспектива смерти. Несколько лет назад некий Барбашин пытался застрелить её и мужа, а теперь, досрочно выйдя из тюрьмы, возможно, захочет довести начатое до конца. Трощейкин маниакально боится опасности, исходящей от Барбашина, и не замечает, что давно окружен кольцом символов смерти. Одними из самых ярких становятся вдова Вагабундова и акушерка Шнап.
Вагабундова говорит раёшным стихом, в её репликах есть фраза: «Я сама вдова — и не раз, а два. Моя брачная жизнь была мрачная ложь и состояла сплошь из смертей». Она появляется, согласно ремарке Набокова, «как прыгающий мяч», и актриса Екатерина Карпушина действительно врывается на сцену, словно летящий мяч на футбольном поле. В чёрном элегантном платье, с лёгким белым воротником, с аккуратно уложенными «абрикосовыми» волосами и белёсыми тенями вокруг глаз — она тараторит и будто заговаривает всех. Ломаные движения, напевная интонация каждого слова и множество нюансировок голоса создают потрясающе живого, любопытного персонажа. Казалось бы, по замыслу Набокова, этот образ должен олицетворять «старуху с косой», но в спектакле смерть выглядит куда более живой, чем другие «реальные» герои. Контрастная и насыщенная игра Екатерины Карпушиной ускоряет ритм спектакля: её Вагабундова словно в сольном танце статуарно складывает руки, выражая сочувствие Любе, а мгновение спустя оказывается уже за столом, внимательно оценивая ситечко для чая. В руке у неё танцует треугольная салфетка, будто специально привлекающая взгляды остальных. Вагабундова Карпушиной действительно становится центром внимания!
В водевильном духе решён образ детектива Барбошина. Лера Горин не сдерживает себя: его выразительный герой весь движется на шарнирах, мимика карикатурная, отрывистые движения, походка переходит в танец и наоборот. Особенно запоминается его красноречивая реплика: «Не вам, не вам кланяюсь, а всем жёнам, обманываемым, душимым, сжигаемым, и прекрасным изменницам прошлого века, под густыми, как ночь, вуалями». Это набоковская пародия на слова Раскольникова, обращённых к Соне Мармеладовой: «Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился».
Более сдержанный, но не менее любопытный персонаж — любовник жены Трощейкина Ревшин (Рустам Ахмадеев / Андрей Фомин). «Дайте лапочку», — обращается он к Любе, и в этом вся его сущность: мурчащий пошляк, один из тех героев, который, кажется, существует вне призрачных фантомов. Он — делец, и потому сразу находит выгоду из ситуации, пытаясь выкупить у мужа Любу. Но рядом с поступками трусливого и мелочного Трощейкина Ревшин — пусть и пошляк, но кажется искренне влюблённым и чрезвычайно обаятельным. Он хорошо одет: галстук, пиджак, жилетка — всё подчёркивает его сдержанный лаконичный характер. Лариса Ломакина одевает всех набоковских персонажей в стиле начала XX века, и эта историческая достоверность продолжается в деталях интерьера: старинное зеркало, мебель причудливых очертаний, серебряные приборы, сверкающие на столе, красивый сервиз и хрустальные фруктовницы. Бытовая осязаемая подробность становится важной частью сценического повествования, подчёркивая доскональную точность в деталях, заложенную в тексте самим Набоковым, и одновременно приглушая его мистическую интонацию. Иногда же, наоборот, усиливая её: «Это у вас что — кутья? А, кекс. Я думал, у вас справляются поминки», — замечает Писатель.
Фото: Екатерина Монева
Константин Богомолов, запирая набоковских героев в небольшом пространстве одной комнаты, опоясанной со всех сторон зрительскими рядами и мастерской Трощейкина, в которую допускается вход только ему, — словно лишает героев воздуха. Оранжевый абажур недвижимо свисает с массивного потолка, создавая ощущение удушья и невидимой изоляции. Вот такой аквариум из эмигрантов, заложников чужой страны, — тех, кто пытался обрести свободу, а теперь вынужден довольствоваться редкими приглашениями на именины или поминки. Возможно, именно поэтому так важно для матери Любы, Антонины Павловны, сохранить своё желание писать, как личное право голоса. Она читает новое произведение — «Воскресающий лебедь» из цикла «Озарённые озёра». Текст переполнен метафорическими образами, трудно успеть уловить их смыслы: во время чтения она «уходит» в себя, гости, которые ещё минуту назад обсуждали кексы и земляничныйторт, погружаются в полусонное состояние. Так Антонина Павловна вместе с ними убегает от действительности. Актриса Лариса Богословская играет аристократку дореволюционной эпохи с магнетическим голосом; в её манере держать себяпорой можно увидеть «тургеневскую девушку», упрямо не желающую преодолеть трагический разрыв между жизнью и искусством.
В спектакле каждого персонажа можно описать подробно: все они острохарактерны, и это проявляется во всем. Готическая напряженность ощущается в натянутой и угловатой акушерке с немецким акцентом Элеоноре Шнап (Александра Виноградова / Мария Жук), а также в горбатой служанке Марфе (Варвара Сурсанова). Строго держится Вера (Екатерина Васильева / Александра Виноградова), ревнуя сестру Любу к своему прошлому. Гротескно выглядят тетя Женя (Мария Дудник) и дядя Поль (Денис Громаков) — молодые актёры играют стариков, что ещё больше уводит от ощущения реалистичности сюжета. Маститый писатель (Александр Никулин / Кирилл Трубецкой) — франт с фотокарточки начала XX века, рядом с ним Мешаев кажется человеком из другой эпохи. Владимир Яворский исполняет две роли братьев-близнецов — Осипа и Михея Мешаевых: один говорит шёпотом, его слова почти не слышны, а другой — его деревенский брат, который и положит конец ожиданию Барбашина. От него мы узнаем, что убийца покинул город и семье Трощейкина ничто не угрожает — событие так и не произошло. Но, исчезнув в реальном мире, оно состоялось в невидимом, которое кажется даже более реальным, и в этом пространстве событие как бы продолжает существовать. Неслучайно в финальной сцене спектакля Барбошин Леры Горина оставляет чай и угощение, подсаживается к Мешаеву и протягиваетему руку: «На, мол, и мне погадай». Неосязаемый мир побеждает, теперь точно сюжет в любой момент может повернуться вспять по желанию одного из героев этого «сновидения» — и вовсе не обязательно Трощейкина.
«Событие» Константина Богомолова — это тонкая, изящная комедия, которая передает многослойную структуру сновиденческой пьесы Владимира Набокова. В ней как в начале XX века, так и сегодня звучит один и тот же вердикт: «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Финальная песня «Окончен путь» Алёши Дмитриевича — русского певца-эмигранта — создает ощущение бесконечной зыбкости человеческой жизни: там, где реальный мир переплетается с миром снов, грёз, предчувствий, а видимые и невидимые образы сливаются в длинную реку времени, сметая старые здания, меняя моду и язык, превращая «зазнобу» в «краш», но при этом оставляя человеческую душу нетронутой, непонятой, запертой. Мистерия саспенса и юмор в спектакле Константина Богомолова помогают набоковским героям пережить смерть, не умирая, и обрести надежду перед лицом неизбежности. Об этом рассказывается красиво, самоиронично, умно и деликатно.
