«Платформы — это новая плановая экономика, но во главе не с человеческими институтами, а с алгоритмами», — говорил в интервью «Эксперту» замглавы администрации президента Максим Орешкин. Сравнение звучит провокационно: советский опыт централизованного планирования сложно признать успешным, да и цифровыми платформами мы пользуемся в основном добровольно, а не по указке сверху. Но все же за метафорой стоит экономическая логика — и масштаб проникновения в нашу жизнь платформ, который заставляет отнестись к ней серьезно.
ППо данным агентства Data Insight, объем российской интернет-торговли в 2025 году достиг 13,4 трлн руб. — это 25,6% всего розничного товарооборота страны. Подавляющая доля интернет-заказов — 81% — приходится на маркетплейсы. По оценке Минэкономразвития, платформенная экономика уже обеспечивает порядка 5% ВВП (а вся оптовая и розничная внутренняя торговля — около 13%).
Обороты крупнейших площадок — Wildberries и Ozon — выросли в разы всего за несколько лет, каждая перешагнула отметку в 4 трлн руб. В непродовольственном сегменте — одежда, электроника, товары для дома — доля онлайн-продаж впервые превысила 50%.
Развиваются не только торговые платформы — параллельно в России сформировались супераппы, квазиплатфомы, в которых один сервис закрывает десятки повседневных задач. Так, через «Яндекс Go» на смартфоне сейчас можно вызвать такси, заказать еду, купить товары на маркетплейсе и арендовать машину; приложение Т-Банка объединяет банкинг с бронированием ресторанов, покупкой билетов, записью к врачу — а ИИ подбирает предложения, анализируя транзакции каждого пользователя.
Влияние платформ на повседневную жизнь россиян потребовало отдельного закона. Работа над 289-ФЗ «О платформенной экономике» (вступает в силу 1 октября) заняла больше года и стала одной из самых острых регуляторных дискуссий последнего времени: бизнес направил около 200 поправок, споры шли вокруг комиссий маркетплейсов, прав продавцов и самозанятых, ответственности за качество товаров.
Опрошенные «Экспертом» экономисты полагают, что государство уже делает ставку на платформизацию как источник экономического роста — пока через мягкое регулирование и инфраструктурные стимулы.
Алгоритмы, которые сегодня распределяют такси и прогнозируют спрос на маркетплейсах, завтра могут координировать промышленные цепочки, логистику и целые отрасли
Расчет вместо размышлений
Логика Максима Орешкина опирается на теорию фирмы Рональда Коуза: любая фирма — «жесткая, иерархичная, плановая структура». Но по мере роста бюрократические издержки перевешивают выгоды от масштаба — так возникает предел размера компании. Госплан СССР попытался организовать всю экономику как одну фирму и уперся в этот предел. Платформы же свойством прироста внутренних транзакционных издержек параллельно масштабированию не обладают — напротив, чем больше масштаб и число участников, тем больше данных и эффективнее алгоритмы.
«Платформа не просто соединяет участников рынка, а координирует их поведение: определяет видимость товаров, рекомендует цены, распределяет заказы, управляет логистикой», — объясняет директор центра платформенной экономики Центра стратегических разработок Анастасия Небытова. Так, «Яндекс Маркет» создал ML-модель маршрутизации, которая анализирует десятки параметров: от пробок до плотности спроса — и экономит курьерам 19 тыс. часов ежедневно. А Wildberries представил ИИ-ассистента, анализирующего тренды через поисковые запросы покупателей. Руководитель по стратегии «Авито Товаров» Денис Зубов уверен, что координация продолжит углубляться: «Маркетплейсы научатся предсказывать спрос на горизонте нескольких недель, месяцев и даже лет».
По словам Анастасии Небытовой, платформа — это гибрид, сочетающий в себе признаки сразу трех институтов. Она конкурентна, как рынок: продавцы соревнуются за покупателя, цены формируются под давлением спроса. Она управляема, как корпорация: алгоритм решает, какой товар показать первым, кому дать кредит, куда направить курьера. И она незаменима, как инфраструктура: уйти с крупной платформы для продавца так же сложно, как для завода — отключиться от электросети.
В научной среде масштабирование платформ уже считают новым этапом развития рыночной экономики — «алгоритмическим капитализмом», отмечает старший научный сотрудник ИПЭИ РАНХиГС Владимир Еремкин.
Новая модель роста
Внутри потребительского рынка алгоритмическая координация уже работает. Но правительство, судя по заданному политическому курсу, видит в платформах нечто большее: возможность распространить эту модель на другие отрасли и сделать ее каркасом для экономики в целом, говорит партнер Центра доказательной экспертизы Института экономической политики им. Е. Т. Гайдара Екатерина Папченкова. «Ставка сделана, однако не через прямые инвестиции, а через сохранение достаточно либерального регулирования», — констатирует она.
Анастасия Небытова подчеркивает, что платформизация встроена в стратегию экономического развития России на уровне национальных целей: к 2030 году предполагается достичь «цифровой зрелости» ключевых отраслей с «автоматизацией большей части транзакций в рамках единых отраслевых цифровых платформ». В стратегических отраслях государства уже создают и собственные платформы, напоминает главный эксперт центра «Третий Рим» Александр Дюкарев: «Госуслуги» в России, системы мгновенных платежей PIX в Бразилии и UPI в Индии.
Однако пока между стратегическим замыслом и реальностью есть дистанция. «Масштабирование платформенной модели на промышленность, агропромышленный комплекс или межотраслевые цепочки поставок — проблема другого уровня сложности», — констатирует Денис Зубов. Главный барьер — в степени прозрачности, на которую готов пойти бизнес. Сейчас платформа координирует только то, что проходит через нее, подчеркивает эксперт: «Маркетплейс видит спрос на кофеварки, но не видит загрузку завода-производителя или контракты дистрибьютора. Каждый участник цепочки — отдельная закрытая система, и стимулов делиться данными ровно настолько, насколько это выгодно лично ему».
Екатерина Папченкова соглашается, что сегодня платформы скорее «частные плановые острова», которые действуют исключительно ради прибыли. Отсутствие централизации — одновременно сильная и слабая стороны: платформа адаптивна, но не способна учитывать макроэкономические и социальные интересы, остающиеся вне ее поля зрения.
Владимир Еремкин предлагает критерий: платформенное планирование эффективно там, где высока формализация и прогнозируемость, например в умных сетях электроэнергетики. А наименее эффективным оно будет в креативной экономике, где «алгоритмы, обученные на прошлых данных, не способны предугадать зарождение нового тренда». Он ставит под сомнение и саму возможность «цифрового планирования» в масштабах экономики. Еще в первой половине XX века австрийская экономическая школа показала: без свободных рыночных цен невозможно определить, какое производство выгодно, а какое — убыточно: центральный планировщик лишается ключевого механизма обратной связи. «Big Data не решает эту проблему, так как цены и предпочтения формируются в процессе рыночного взаимодействия, а не вычисляются по формуле», — отмечает Владимир Еремкин. ИИ в роли планировщика столкнется и с манипуляцией данными: участники будут искажать информацию, чтобы привлечь ресурсы, как это было при Госплане.
Наконец, при всех преимуществах платформы тяготеют к монополии — и большинство опрошенных экспертов считают это главным риском. Чем больше участников, тем сильнее сетевые эффекты и тем труднее конкуренту забрать долю рынка. На фоне снижения барьеров входа «растут издержки „переключения“ между платформами» — продавцу или покупателю все сложнее уйти на альтернативную площадку. И в условиях монополизации сбои, комиссии и алгоритмы крупнейших платформ могут влиять не только на доступ производителей к рынку, но и на инфляцию, занятость и налоговую базу, подчеркивает Папченкова.
Анастасия Небытова прямо называет модель, в которой государство полностью делегирует координацию экономики частным платформам, антиутопией: «Платформы — это инструмент, но они не заменяют собой задачи по развитию реального сектора».
Сотрудничество вместо слияния
Оптимальной для России стала бы модель «цифровой публичной инфраструктуры», отмечает Папченкова: государство создает «совместимые, открытые и регулируемые слои, которые снижают транзакционные издержки для всех — по сути, открытые цифровые рельсы, на которых бизнес конкурирует и создает свои сервисы».
Сотрудничество государства с коммерческими платформами для решения национальных задач не новое явление, а мировой опыт показывает, что оно помогает государству эффективнее выполнять свои функции, отмечает Дюкарев. Но такой механизм будет работать при двух условиях: платформа должна принять высокие стандарты безопасности данных и иметь инфраструктуру, совместимую с государственными системами, а правительство — обеспечить регуляторный надзор и «привлечение к ответственности за недобросовестное поведение», соглашается он.
Наиболее глубоко этот подход реализован в Индии, отмечает Дюкарев: страна первой в мире создала India Stack — набор открытых API, включающий систему цифровой идентификации Aadhaar, единый интерфейс мгновенных платежей UPI и механизм согласованного доступа к данным Account Aggregator. Эта экосистема позволяет государству и бизнесу быстро запускать платформы с низкими издержками, напоминает эксперт — за последние десять лет Индия вырастила более 100 компаний-единорогов, включая маркетплейс Flipkart и платформу такси Ola Cabs.
По мере дальнейшего прорастания платформ в разные слои экономики государству также стоит внедрить подход «регулируемой инфраструктурной значимости», предлагает Папченкова: «Чем больше платформа влияет на доступ к рынку, тем больше у нее обязательств по нейтральности, недискриминационному доступу и публичной подотчетности». Анастасия Небытова добавляет: в критических отраслях может понадобиться государственная инфраструктура данных, «чтобы ни одна компания не становилась единственным держателем экономически значимой информации».
