В вышедшей еще в 2022 году книге «Конец мира — это только начало» политический алармист Питер Зейхан написал, что последние 70 лет были «золотым веком» избытка денег и дешевой логистики, который мы «ошибочно приняли за норму». Однако этому миру, в котором Apple проектирует в Калифорнии, собирает в Чжэнчжоу, а компоненты производит на фабриках по всему свету, сегодня, похоже, приходит конец. Мы плавно входим в эпоху, когда доступ к полупроводникам будет определяться не рыночной ценой, а физической близостью к центрам силы и надежностью региональных союзов.
Курс на суверенизацию
В апреле 2026 года Еврокомиссия (ЕК) впервые заключила «суверенный» облачный контракт на €180 млн с четырьмя подрядчиками: люксембургской Post Telecom, немецкой StackIT, французской Scaleway и бельгийской Proximus. Американских гиперскейлеров (крупнейших провайдеров облачных услуг с глобальными сетями центров обработки данных) в шорт-листе не оказалось. За пять месяцев до этого президент Франции Эмманюэль Макрон и федеральное правительство Германии провели Саммит по европейскому цифровому суверенитету.
В это же время китайская SMIC объявила о массовом выпуске семинанометровых чипов без использования литографических установок голландской ASML, на которых раньше печатались все передовые процессоры в мире. На другом конце света — в Аризоне — с конвейера сошли первые серийные процессоры Intel 18A, которые ранее возможно было произвести только на тайваньской TSMC. Все это — звенья одной цепи.
Гендиректор АНО «Координационная лаборатория», доцент кафедры американских исследований СПбГУ Анна Сытник считает, что нынешний процесс точнее описывать не как деглобализацию, а как фрагментацию технологической глобализации. Государства, подчеркивает она, не отказываются полностью от международной кооперации, но начинают жестче делить технологии на обычные и критические. К последним, по ее словам, относят искусственный интеллект, чипы, облака, данные, кибербезопасность, квантовые технологии, системы связи и платформы.
Причин у такого тренда несколько. Объективная часть связана с развитием цифровой инфраструктуры, которая за последние десять лет окончательно вошла в категорию критической наравне с ОПК и энергетикой. Субъективная — с геополитикой. Пандемия коронавируса и торговые войны конца прошлого десятилетия показали, насколько хрупкими стали глобальные цепочки поставок. По данным Международного валютного фонда, число новых торговых барьеров, ежегодно вводимых в мире, с 2019 года выросло почти втрое — c 1 тыс. до 3 тыс. в год. Уход иностранных вендоров с российского рынка в 2022 году стал хрестоматийным примером для всех остальных.
«Логика поменялась с „чем шире рынок, тем дешевле“ на „чем короче цепочка, тем безопаснее“. И эта развилка теперь действует не только для государств, но и для крупного бизнеса», — говорит технологический обозреватель Сергей Вильянов. Иллюзия о существовании «красных линий» в отношениях с глобальными вендорами, отмечает он, исчезла еще во время первого срока президента США Дональда Трампа, когда Huawei «практически моментально отлучили и от Android, и от производственных мощностей TSMC». Во время его второго срока, продолжает Сергей Вильянов, стало очевидно, что долгосрочные партнерства больше не работают.
Изображение: сгенерировано ИИ/«Эксперт»
Ничего личного, только госбезопасность
Очевидно, что в мире нет универсальной модели техсуверенитета. Например, Евросоюз строит свой цифровой суверенитет вокруг данных и регулирования. Главный страх Брюсселя, Парижа и Берлина связан с экстерриториальным действием американского законодательства — прежде всего принятого в 2018 году закона CLOUD Act, который предусматривает возможность для властей США запрашивать данные европейских граждан у американских облачных провайдеров.
Ответом стали национальные сертификации: французская SecNumCloud с требованиями к структуре собственности оператора облачных сервисов и немецкая C5. Параллельно в ЕС развиваются собственные провайдеры, например французская Scaleway, немецкая StackIT и другие. Американские гиперскейлеры все еще доминируют на европейском рынке — их доля составляет около 70%. Но с 2024 года европейцы предпринимают заметные усилия для исправления ситуации: правительственные тендеры все чаще пишутся так, что попасть в них могут только европейские игроки. В ноябре 2025 года всеми 27 членами ЕС была принята Берлинская декларация о цифровом суверенитете Европы, а в 2026-м ожидается принятие Cloud and AI Development Act с концепцией «эффективного европейского контроля» над поставщиками облачных услуг.
В США другая картина: там строят суверенитет вокруг производства, а не регулирования. Программа CHIPS and Science Act с бюджетом в $52 млрд запустила беспрецедентную волну инвестиций. TSMC вкладывает в США $165 млрд и уже выпускает чипы 4 нм на фабрике в Аризоне. Intel инвестирует свыше $100 млрд и в начале 2026 года вывел свой завод Fab 52 на массовое производство — это первый в США серийный выпуск чипов класса 2 нм. Параллельно США ужесточают экспортный контроль, ограничивая поставки передовых литографов ASML и ускорителей Nvidia в Китай.
При этом КНР пошла дальше всех в части полного технологического стека: к 2030 году она ставит целью 80-процентное самообеспечение полупроводниками. Правда, как следует из данных Bernstein, фактический показатель на конец 2025 года составлял лишь 28%. В Китае объем государственных субсидий в отрасль оценивается примерно в $150 млрд. SMIC уже освоила семинанометровый техпроцесс без доступа к передовым литографическим установкам, в 2026 году переходит к топологии в 5 нм.
Южная Корея и Тайвань, с одной стороны, формируют технологическое ядро западного блока. С другой — эти же страны диверсифицируют производство, размещая фабрики в США, ЕС и Японии. В сумме сегодняшние «центры силы» выстраиваются в три-четыре кластера. Кремниевый альянс США, Тайваня, Кореи и Нидерландов (для литографии ASML), китайский технологический контур, европейский регуляторный кластер и российско-белорусский контур, фактически встроенный в орбиту Глобального Юга через сотрудничество в рамках БРИКС.
Анна Сытник обращает внимание на то, что даже жесткое противостояние не разрывает каналы координации полностью: «С одной стороны, Вашингтон и Пекин продолжают конкурировать за лидерство в сфере ИИ, США обвиняют Китай в „промышленном“ извлечении технологий из американских моделей и пытаются ограничивать доступ к ключевым технологиям. С другой, те же США и КНР обсуждают минимальные ограничения для самых мощных моделей, чтобы не допустить их попадания к негосударственным акторам».
Если каждая крупная экономика строит свой облачный стек, свою фабрику чипов, свой мессенджер и свою операционную систему, мировой ИТ-сектор теряет эффект масштаба
Технологично, продвинуто, дорого
Технологическое обособление обходится, мягко говоря, недешево. По оценкам МВФ, фрагментация мировой торговли может стоить от 0,2% до 7% глобального ВВП в долгосрочной перспективе, а с учетом полного технологического разрыва потери для отдельных стран могут достигать 8–12% ВВП. В абсолютных цифрах верхняя оценка — $7,4 трлн в текущих ценах. Эта цифра сопоставима с суммарным размером экономик Германии и Франции.
Почему государства не идут по пути кооперации? Главная причина — асимметрия рисков. Германия, например, могла бы спокойно положиться на американские облака, как делала десятилетиями. Но опыт 2022 года показал европейцам, что в случае разворота политической конъюнктуры даже союзники применяют ограничения. Французский SecNumCloud в этом смысле является не столько антиамериканской мерой, сколько страховкой от любого внешнего юрисдикционного давления.
«Сжатие рынка до американского дало бы рост цены процессора примерно в два раза, до другого национального — в пять-десять раз, — оценивает партнер практики „Цифровая трансформация“ Strategy Partners Сергей Кудряшов. — Но поскольку вопрос перешел в категорию национальной безопасности, государственные вливания в полупроводники продолжают расти и уже превысили $300 млрд у шести ведущих юрисдикций». В России в этой логике, как отмечает Сергей Кудряшов, работают программа развития отрасли с финансированием порядка 230 млрд руб. и программа индустриальных центров компетенций еще на 37 млрд руб.
Слабых мест у такого подхода три. Первое: дублирование инвестиций. Если каждая крупная экономика строит свой облачный стек, свою фабрику чипов, свой мессенджер и свою операционную систему, мировой ИТ-сектор теряет эффект масштаба. По расчетам Cerdeiro, опубликованным МВФ, технологическое отделение может стоить глобальной экономике до 5% ВВП в части потерь от эффекта масштаба и перетока знаний. Сергей Кудряшов отмечает, что в случае России проблема дублирования усугубляется отсутствием координации внутри страны. В полупроводниках национальное дублирование встречается реже, в производстве ПО — постоянно, отмечает он.
Второй риск — монополизация внутри национальных контуров. Когда конкуренции с глобальными игроками нет, у локальных вендоров снижается мотивация повышать качество. Сергей Вильянов считает, что в чистом виде кооперация как ответ на эту проблему сегодня уже нереализуема на практике. «Она возможна только внутри долгосрочных союзов с равноправными и обладающими сопоставимыми ресурсами участниками. Таких практически нет, и, главное, без участия Китая в том или ином виде кооперация все равно не состоится, — говорит он. — Любой долгосрочный союз на создание программной или аппаратной платформы автоматически направлен против США, у которых много возможностей эту кооперацию разрушить. Ситуация патовая». Однако Россия, по его мнению, в этом плане имеет уникальную позицию, в том числе благодаря большим запасам стратегических полезных ископаемых (например, редкоземельных металлов). «Теоретически возможность создать все свое, не считаясь с затратами, у нее есть. Но на практике решение этой задачи связано с большими трудностями еще со времен СССР», — резюмирует он.
Третий риск, который называют западные аналитики из Atlantic Council, связан с потерей доступа к фундаментальным компонентам. Полностью национальную цепочку производства передовых чипов сегодня не имеет ни одна страна в мире, включая США. Даже Intel зависит от литографов ASML, а ASML использует американские, японские и немецкие компоненты. Полная автономия по передовой микроэлектронике пока остается недостижимой целью.
То, что нельзя заместить в ближайшие пять лет, выглядит более или менее одинаково для всех стран — самый передовой кремний (3 нм и ниже на собственных линиях), литографы класса EUV и High-NA EUV, специализированные оптические компоненты, отдельные категории редкоземельных металлов и часть пакета программного обеспечения для проектирования чипов (EDA), перечисляет Сергей Вильянов. Все остальное, по его мнению, можно заместить за пять-семь лет «при наличии политической воли и денег».
Краеугольным камнем достижения техсуверенитета он называет монополию ASML на EUV-литографию: «Только эта компания может делать современные литографы для производства конкурентоспособных чипов. Пока эта монополия не будет разрушена, говорить о каких-то обособлениях в гражданской электронике невозможно».
«Мир переходит к модели управляемой взаимозависимости и селективного технологического суверенитета, — резюмирует Анна Сытник. — Государства будут продолжать сотрудничать там, где это выгодно и безопасно, но критические элементы технологической архитектуры будут стремиться держать внутри национальных или доверенных партнерских контуров. Это не конец кооперации, а конец наивного представления о технологиях как о нейтральном глобальном рынке».
По оценкам МВФ, фрагментация мировой торговли может стоить от 0,2% до 7% глобального ВВП в долгосрочной перспективе, а с учетом полного технологического разрыва потери для отдельных стран могут достигать 8–12% ВВП
У России — свой путь
Российский кейс хорошо иллюстрирует растущую пропасть между прикладным и фундаментальным уровнями стека — разрыв между высокоуровневыми инструментами (ИИ, абстракции, фреймворки) и «железом». По данным Минцифры, по итогам 2025 года Единый реестр отечественного ПО включал 29,6 тыс. позиций, что на 20% больше, чем годом ранее. Объем продаж российских ИТ-решений и услуг достиг 5,15 трлн руб., а доля ИТ в ВВП поднялась до 2,7%. Общие инвестиции в проекты цифрового суверенитета в Российской ассоциация электронных коммуникаций (РАЭК) оценивают в сумму свыше 1 трлн руб. с акцентом на дата-центры, отечественные облачные платформы и системы управления трафиком.
Но замещение идет неравномерно. В сегменте операционных систем и офисного ПО, систем управления базами данных для госсектора отечественные решения уже доминируют. Платформа «ГосТех» становится национальной альтернативой AWS и Azure для федеральных систем и регионов.
Сложнее с технической базой. «Эльбрус» и «Байкал» как процессоры существуют, но их серийное производство сейчас ограничено в первую очередь из-за отсутствия доступа к зарубежным фабрикам. РАЭК прогнозирует, что к 2028 году эти процессоры смогут покрыть до половины потребностей критической информационной инфраструктуры (КИИ), но в первую очередь это касается серверов средней производительности, а не передовых вычислений и ИИ.
Сергей Кудряшов оценивает российский процесс как реактивный по характеру. Это, по его мнению, главная структурная проблема. «В реестре Минцифры более 27 тыс. продуктов, цифра неоднозначная, — говорит он. — С одной стороны, чрезмерная конкуренция, распыляющая ресурс. С другой — много вторичных решений и переупаковок открытого ПО без добавленной ценности». Именно эта реактивность, по мнению Сергея Кудряшова, лишает вендоров экспортного потенциала: для международной экспансии нужны экспертиза в разработке и поддержке продуктов, количество реализованных проектов, но «ни того, ни другого у российских разработчиков нет».
Параллельно в России достраивается контур регулирования трафика: в 2026 году завершается очередной этап модернизации технических средств противодействия угрозам. С 2025 года ограничены звонки в WhatsApp и Telegram, а часть зарубежных мессенджеров заблокирована. В Минцифры обсуждается дальнейшее ужесточение требований к ПО на объектах КИИ.
Отдельная история разворачивается вокруг национального мессенджера Max. По данным VK, на апрель 2026 года в сервисе было зарегистрировано 110 млн аккаунтов, ежедневная аудитория превышала 80 млн пользователей. Доступ к регистрации открыт жителям более чем 40 стран, число зарубежных пользователей достигло 7 млн (лидируют Узбекистан, Белоруссия, Казахстан).
По мнению Сергея Кудряшова, естественные сегменты российского ИТ-экспорта — кибербезопасность, системное ПО и в отдельных случаях бизнес-ПО и ERP.
Сергей Вильянов напоминает, что российский технологический экспорт существовал и до санкционной волны. «Россия стала фактически монопольным разработчиком сложного ПО для западных компаний, — говорит он. — А антивирус Касперского и другие его продукты отлично продавались в европейских и американских магазинах».
В целом российская стратегия, по мнению экспертов, ближе к китайской модели «интернет-государства», чем к европейской «юрисдикционной защиты», что означает акцент на полный национальный контроль всего трафика на сетевом уровне.
Когда конкуренции с глобальными игроками нет, у локальных вендоров снижается мотивация повышать качество
