Алина Покровская — актриса, чьё имя для нескольких поколений зрителей навсегда связано с легендарным фильмом «Офицеры»: роль Любы Трофимовой принесла ей всенародную любовь, но сама она всегда считала себя в первую очередь театральной актрисой — более полувека её творческая жизнь неразрывно связана с Театром Российской армии.
Ее новая работа — роль 95-летней Марии Кирилловны, одной из четырёх героинь пьесы «Москвички» о разных поколениях одной семьи. В интервью «Эксперту» актриса рассказала о работе над ролью в спектакле Андрея Бадулина, о режиссёрах, о природе актёрского счастья.
— Как вам роль в «Москвичках»? Как вам пьеса?
Пьеса мне нравится, хотя вначале показалось, что в ней много политики. А потом я поняла, что нет. Это уже четвёртый спектакль с режиссёром, которого я очень люблю, — Андреем Бадулиным. Мы, мне кажется, хорошо понимаем друг друга. Во всяком случае, я его понимаю очень хорошо.
Моей героине 95. Мне немного меньше — на 9 лет. Она дитя войны. Я родилась в 1940-м. С послевоенных лет, с 1945-го, я живу в Москве. Я помню все перипетии, через которые проходило наше поколение, — не считая войны, хотя её последствия до сих пор сказываются на моем жизненном багаже.
После войны постепенно становилось лучше, лучше, лучше. Наступило какое-то благополучие. А потом наступили 90-е, и всё вдруг переломалось, перекрутилось... Теперь я вспоминаю то время с юмором. Рассказывала на репетиции: ничего в магазинах нет, совсем ничего. Ну, крабы стоят — но кто их покупал? И в банках какие-то огурцы... И всё. А так — ничего не было.
Мы жили на Мещанке, внизу был магазинчик — стекляшка. Мужу с утра нужно было бежать за творогом. И вот он приходит, приносит пачку творога, а в нее впечатались пальцы. Потому что когда вывозили этот творог, там стояли люди с детьми, все кидались, и он схватил последнюю пачку. Приносит — хорошо, хоть в обёрточке, но в тоненькой, даже не в фольге.
Помню, как мой муж Гера вместе с соседом однажды пошли за покупками в магазин. Возвращаются с двумя пакетами из серой бумаги. Я спрашиваю: «А это что?» Они отвечают: «Раки». Ну, что делать? Соль есть? Есть. Бак для белья есть? Стиральных машин тогда не было. Но бак был, помыли, налили воды, соли добавили. Всё.
И пока они варятся, раздаётся звонок. Я говорю сыну, ему года три-четыре было: «Подбеги, это бабушка звонит, скажи: «Всё в порядке, я сейчас подойду». А мы в это время раков в ванной моем, они же зелёные, грязные. Сын подходит к телефону, я слышу: он говорит: «Да». А бабушка: «А где мама-то?» Он отвечает: «Они там тараканов моют и будут есть!» Раков он в жизни не видел, а тараканов в тяжёлые времена, как всегда, появляется много — когда продуктов мало. Она была в ужасе. Я говорю: «Нет, мама, это просто единственное, что было в магазине».
— Сколько вы сейчас играете спектаклей?
Сейчас у меня в месяц получается шесть-семь спектаклей, иногда чуть меньше, иногда восемь. Для меня это мало, потому что были времена, когда и я по тридцать спектаклей играла. Но сейчас я не могу больше, вы же понимаете: возраст, никуда не денешься. В пьесах возрастных ролей не так много.
— У вас сейчас получается делать то, что вам по-настоящему интересно?
Вы знаете, то, что я хочу делать, я должна соизмерять со своими силами. То, что я сейчас играю, — спектакли, которые любит зритель, — постепенно уходят. Ушли «Одноклассники», ушло «Красное колесо» — мне жалко. В прошлом году я сыграла в «Идиоте» Достоевского генеральшу Епанчину. Роль небольшая, но интересная.
Я отказываюсь от телевидения, от публичных встреч. Во-первых, не хочется демонстрировать свой возраст. А во-вторых, я просто не очень люблю исповедоваться.
— Если сравнивать классическую драматургию с современной, у вас есть личные предпочтения? В каком художественном пространстве вам чаще хочется оказываться — в классике или в том, что происходит сейчас?
Не могу вам сказать определённо. Классика интересна всегда. Но только если её не слишком трансформируют. Я не про адаптацию, когда доводят до ума авторский замысел, а про то, когда в пьесу привносят что-то из сегодняшней жизни, перекручивают, чтобы было «современнее». Мне кажется, что можно обойтись без внешних приёмов и через внутреннюю игру приблизить классику к сегодняшнему дню — потому что в ней вечные проблемы, и это всегда можно считать.
А современные пьесы... я не могу однозначно сказать. Мне кажется, интересно то, что хорошо написано, что доходит до людей, что не просто развлекает, а вытаскивает из бытовой суеты.
— Что касается советских драматургов — есть ли кто-то из них, кто, на ваш взгляд, незаслуженно забыт? Может быть, какие-то пьесы, в которых вы играли раньше, могли бы быть востребованы и сейчас?
Я названия даже не буду называть, но вот такие драматурги, как Владимир Гуркин... Его сейчас мало ставят, мне кажется. Тогда была целая плеяда замечательных драматургов. Скажем, я люблю Арбузова, и мы совсем недавно играли «Старомодную комедию» — она уже сошла. Но всё-таки Арбузов, мне кажется, уже для нашего времени не совсем тот. То, о чём он писал: любовь, тонкости, всё это прекрасно. Но нам сегодня не хватает чего-то более плотного, крепкого, цепляющего, сильного — чтобы человек не спал, не успокаивался. А Арбузов — он всё-таки более камерный, более мягкий.
— Как вы понимаете, что спектакль удался, что публика его полюбила?
Зрители голосуют ногами — полные залы говорят о многом. Но иногда это просто дань моде или общий интерес. А бывает по-другому, и я это чувствую сама. Ведь спектакль никогда не повторяется — это правда. Даже если играешь его сегодня и завтра, — всё равно он другой. Потому что зависит не только от твоего умения, старания или таланта, а от всего: от времени суток, от того, что происходит в мире, что услышал по радио, от самочувствия, от погоды, от партнёра — безусловно.
И бывают такие моменты: ты берёшь паузу, и эта пауза становится общей. Это значит, что ты зацепил зрителя, схватил его и можешь держать столько, сколько нужно. Он не подумает, что актёр забыл текст или молчит, — он будет с тобой. И сколько тебе нужно раздумывать, столько он будет ждать и слушать. Вот это и есть настоящий контакт. Мы очень любим «Дом под снос», и каждый раз он идёт по-разному. Бывает, думаешь: «Сегодня не то», а бывает — «Сегодня — да».
Фото: пресс-служба театра Армии
— Это интуитивное ощущение?
Нет, это не зависит от внешних проявлений. Аплодисменты, конечно, приятны, особенно когда кричат «Браво!», когда люди встают, тянут руки. Но это не концертная реакция — здесь что-то другое. Ты сам внутренне чувствуешь, что контакт состоялся, что зритель с тобой. Это не объяснишь, просто понимаешь.
— Бытует мнение, что в советском театре актёров почти обожествляли, они были кумирами. А сейчас актёр на расстоянии вытянутой руки, нет ореола. Это так по вашим ощущениям?
Ореолы и звёздность — они есть, но это больше относится к шоу-бизнесу, большим проектам. В драматический или оперный театр ходят другие люди. Есть те, кому нужен внешний блеск, а есть те, кто идёт, чтобы получить что-то для души, очиститься, подумать, что-то взять у актёра.
Я не люблю сниматься и фотографироваться. Иногда зрители у служебного входа просят разрешения на снимок — не откажешь. Я говорю: «Есть театральные фотографии», — но они настаивают. Не люблю, но отказывать нехорошо: вдруг человек хочет маме показать. Иногда просто подходят, говорят добрые слова — и этого достаточно.
— Расскажите о режиссёрах. Какие вам больше нравятся?
Я люблю режиссёра, с которым начинаешь работать с нуля. Каждый актёр, прочитав пьесу, примеряет её на себя: годятся ли мне подходы? Могу ли я это надеть, влезть в это? Получится или нет? Режиссёр тоже прочитал пьесу и уже думает над ней — по-своему, я не режиссёр, не знаю. Но когда начинается работа, мы вместе разгадываем пьесу, тему, роль.
Мне нравятся режиссёры, которые пришли в профессию не сразу, с другим багажом. Как Леонид Хейфец — он инженерное образование получил. Или Андрей Бадулин — тоже не сразу стал режиссёром. Мне кажется, режиссура — это как ординатура в медицине, надстройка над чем-то основательным. Актёр же должен распоряжаться тем, что Бог дал, — не внешними данными, а тем самым талантом, который нельзя зарыть в землю. Это твой дар, его надо в себе разволновать, раскачать.
— В какой момент вы понимаете, что режиссёр — тот самый?
Начинаешь работать и сразу чувствуешь: на одном языке вы говорите или на разных. Бывает, режиссёр приходит откуда-то со стороны, и тебе приходится себя ломать, приспосабливаться — это всегда сложно. Я в театре с 1962-го года, работала со многими главными режиссёрами, которые приходили и уходили. С кем-то было интересно, но всегда неудобно, потому что это встреча двух индивидуальностей. Но с кем-то удавалось найти общий язык в главном.
— А есть предпочтения — работать с уже знакомым режиссёром или с новым, с новыми идеями?
Не могу сказать. Я служу в театре, и, тем более, я уже состоявшаяся актриса, поэтому режиссёров не выбираю. Бывает по-разному. Много было работ с Леонидом Ефимовичем Хейфецем. С Александром Васильевичем Бурдонским у нас были хорошие, интересные, большие работы, но мы часто сражались, ссорились, даже разбегались — из-за его метода, вкусов. Потом сходились — это было сложно, но интересно. В прошлом году работала с Павлом Афанасьевичем Сафоновым — я не очень понимала, чего он хочет. Он человек деликатный, терпеливый. Пришлось самой копаться в роли, больше обращаться к Достоевскому, смотреть, что он о ней пишет. И в итоге получилось интересно.
А были режиссёры, с которыми мы совершенно не понимали друг друга, и ничего не получалось. Как с ролью Ларисы Огудаловой — вроде зритель ходил, но у меня она не осталась. Я внутри понимаю: не получилось, не нашли ту самую болевую точку.
— В какой роли всё совпало?
Это, конечно, «Дом под снос». И ещё «Старомодная комедия» — она уже не идёт, но мне было очень комфортно в ней. Когда хочется играть, когда смотришь репертуар и ждёшь: «Когда же я буду играть?» Вот это про «Дом под снос» — я скучаю по этому спектаклю.
Из прежних работ — Елизавета Английская в спектакле «Ваша сестра и пленница». Хотя с ее режиссером Александром Бурдонским у меня были непростые отношения. Я играла Марию Стюарт, потом Елизавету. Мы часто сражались, спорили, но тем не менее... Я сказала ему: «Нет, я чувствую, что уже поздно, не хочу играть Марию Стюарт». У меня такой принцип: я и «Даму с камелиями» не стала играть, когда поняла, что зритель может увидеть: мне уже пора уходить из этой роли. Лучше я сама уйду, чем кто-то заметит.
Но он не отпустил: «Будешь играть Елизавету». И оказалось, что это даже легче, и репетировать с ним стало легче. До меня Елизавету играла Людмила Касаткина — это была хорошая работа, но у меня возник настоящий азарт.
— Расскажите о вашей роли в спектакле «Баба голубиная».
Эту пьесу принёс драматург Дмитрий Минченок. Я прочитала и пришла в ужас: в ремарках были такие страсти-мордасти: она хватается, садится, воет... Кошмар! Но, с другой стороны, что-то в ней было. Я сказала Андрею Бадулину: «Почитайте, посмотрите, в ней что-то есть». Он прочитал и тоже сказал: «Да». Потом Андрей переписал пьесу — довёл её до ума.
Когда мы сыграли около ста спектаклей — это моноспектакль, — пришёл драматург. Он посмотрел и сказал: «Перепишите мне слова». Это исповедь. Но человек уже со сдвинутой психикой, у неё время смещается: что было сегодня, что вчера, что сейчас... Мне это очень нравится. И когда получается так, как хотелось бы, — самой хорошо, праздник. И зрители по-другому принимают: бывает, аплодируют, а бывает — молча встают.
— В чём актёрское счастье? Ради чего это всё?
Ради самоотдачи. Самовыражение — это эгоистичное определение. Нет. Самоотдача — чтобы отдать себя. И чтобы зрители это приняли.
