В Малом театре на Исторической сцене готовится премьера «Господ Головлёвых» по роману Салтыкова-Щедрина. Это ещё одна постановка романа на сцене театра: одноимённый спектакль был здесь поставлен в 1978 г. Режиссер-постановщик и автор инсценировки новой версии — Андрей Прикотенко.
ВВ спектакле заняты Алла Юганова (Арина Петровна), Александр Вершинин (Владимир Михайлович), Алексей Коновалов (Порфирий), Михаил Мартьянов (Павел), Станислав Сошников (Степан) и другие. Для Андрея Прикотенко это вторая работа на сцене Малого театра: в 2025 г. здесь вышла его «Анна Каренина». В преддверии премьеры «Эксперт» поговорил с режиссёром о новой постановке.
— Почему, с вашей точки зрения, у хорошо известного романа «Господа Головлёвы» не так много театральных постановок и экранизаций?
— Во-первых, людям не очень интересно смотреть на падение человека. Во-вторых, автор задал своему сюжету такую отрицательную коннотацию, что это многих отпугивает. К тому же есть устойчивое восприятие главного героя: он Иудушка, и дальше этого никуда не деться. Когда люди слышат про «Господ Головлёвых» в театре, им кажется, что они спектакль уже посмотрели, даже ни разу его не видев. Получается замкнутый круг, и роман для зрителя остаётся малопривлекательным. Но больше всех в таком восприятии, на мой взгляд, виноват сам автор.
Не знаю, как было на самом деле, но у меня есть версия. Мне кажется, что роман в какой-то момент очень сильно стал соотноситься с биографией Михаила Евграфовича, с его собственной семьёй, и автор, создавая сюжет, будто начал сводить личные счёты.
Сделаем простое упражнение: уберём всю авторскую речь и оставим только сюжет. Мы ведь невольно поступаем так же, когда переводим роман в драматургию: оставляем диалоги персонажей и событийный ряд. И если посмотреть на этот ряд, удивляешься авторскому отношению к герою. Иудушка, кровопийца, его все клянут. Но что он, собственно, сделал? При желании мы можем вообще ничего не обнаружить. Человек примерно до сорока лет служил чиновником в Петербурге, пока на него не свалилось бремя управления имением, причём не по его инициативе. Мы привыкли считать, что Иудушка обирает родственников, и поэтому нам неинтересно смотреть на такого человека на сцене.
Можно попробовать дать этому персонажу шанс. Например, обратить внимание на его бесконечные обращения к Писанию и к Богу, которые автор тоже заклеймил, и предположить, что в этом есть достаточно искренняя потребность. Мы привыкли думать, что все вокруг дураки, кроме меня самого: я один в белом пальто. А что, если он не обязательно лицемер? Что, если у него есть потребность спасения души? Мы, как христиане, должны давать шанс любому человеку, а не клеймить сразу и не рубить с плеча. Тогда привычный сюжет, который мы привыкли видеть в негативной окраске, начинает играть другими оттенками. Получается интересный эксперимент с ожиданием зрителя.
В нашем спектакле останется вся фактологическая структура: факты не будут искажены, останутся все персонажи, и вся история произойдёт у нас на глазах. Но этим людям, в первую очередь Порфирию Владимировичу и всей семье, будет дан шанс. Мы попробуем увидеть в них близких людей, у которых есть человеческие связи и которым не чужды святость семьи, любовь. И сюжет как будто с благодарностью откликается на такое намерение: раскрывается, идёт навстречу, в нём появляется россыпь новых красок.
Ведь это прежде всего семья, древний род Головлёвых. Они, кстати, помнят всех своих предков. И естественным образом возникает вопрос: что же произошло, почему они почти все до одного сгинули, никого не оставив? На него наш спектакль и пытается ответить.
— Как именно вы разделяете текст, описывающий сюжет, и текст, выражающий авторскую позицию?
— Толстой, между прочим, сам предложил нам почти то, чем мы сейчас занимаемся. В какой-то момент он стал говорить, что сюжет начинает им руководить: они поменялись местами, и сюжет вступил в свои автономные права. У истории, когда она создаётся, появляется своя мера. Авторская коннотация, хоть это и его собственный сюжет, становится просто чьим-то взглядом.
А театр становится интересен тогда, когда у него есть собственный взгляд. Иначе вы идёте смотреть то, что уже видели, и вам это не слишком интересно. В театр идут прежде всего за тем, чего не ожидали. Театр должен удивлять, как говорил Немирович-Данченко, но это очень трудно, если всего лишь повторять уже сказанное. Поэтому, когда театр берёт сюжет, собственная авторская позиция — логичная этическая норма.
— Как вы соотносите эту концепцию постановки с брендом Малого театра, который славится своей приверженностью традициям?
— У Малого театра колоссальное количество достоинств, и одно из них в том, что он не спорит с тем, что такое театр вообще. А театр — это свой взгляд на мир. Так устроен этот организм.
Малый театр в хорошем смысле не отличается от самой сути театрального искусства. В любом театре бывают более и менее удачные, более и менее консервативные проявления, и это нормально. Но цель и задача не только театра, а искусства в целом — не пересказывать вам то, что вы и так знаете. Иначе оно перестаёт быть искусством, а театр всё-таки искусство.
Чтобы вызвать у зрителей удивление, а это, между прочим, этическая норма, с которой начинается любое искусство, об этом говорил Пушкин, нельзя пересказывать то, что они и так знают, иначе мы автоматически окажемся за чертой искусства.
Поэтому удивление обязательно, а чтобы оно возникло, нужна позиция. Она должна быть убедительной и опираться на логику, о чём мы с вами и говорим. Она должна быть убедительно выражена художественными средствами, и сама себя защитить: произвести на зрителей впечатление, высечь необходимое чувство и передать должное содержание. Тогда возникнет тот самый строй высоких чувств и мир высоких страстей, за которым пойдёт зрительный зал.
— Как вы для себя решаете задачу вызвать удивление в зрительном зале?
— Удивление в зале должно начинаться с моего собственного удивления. Здесь мы далеко не уйдём: это всё те же уже сложившиеся этические нормы. Пушкин говорил: «Над вымыслом слезами обольюсь», и, боюсь, замысел своих произведений он тоже начинал с самого себя.
Если у меня возникает мысль о том, чтобы переложить произведение в другой жанр, а я подчёркиваю, в другой, потому что литература не театр, у театра свои законы, то я начинаю понимать, что будет, если сделать так или иначе. Что произойдёт, если в такую редакцию поместить живых действующих лиц, замечательных, неповторимых артистов, которые работают, в частности, в Малом театре.
Это чувство, которое возникает у меня самого, когда я начинаю представлять, как это можно сделать, постепенно разрастается и оформляется в художественные средства. Его разделяют мои коллеги, соратники, друзья, создатели спектакля, художники, композиторы, артисты. И в границах времени, отведённого спектаклю, оно превращается в художественный акт.
— Как вы оцениваете Салтыкова-Щедрина как автора диалогов?
— Я не раз работал с русской классикой: с Достоевским, Толстым, Чеховым, Гончаровым, Булгаковым, а с Гоголем — неоднократно. Так вот, Салтыков-Щедрин в этом сравнении для меня лично оказывается в очень выгодном положении.
Чехов, кстати, безупречный стилист, но большую форму он не делал: романа не писал и почему-то так и не смог. Он безупречен в границах малой формы, в рассказе и максимум в повести. А Салтыков-Щедрин — просто очень хорошая литература. Жалко, что он мало написал.
Что до его иронии и злости: ирония ведь всегда рядом со злостью, и она очень быстро превращается в сатиру. В основном от него и остались сатиры, сказки. Но дар у него, мне кажется, был огромный. Он такой немножко Уэльбек своего времени: страшно злой, невероятно язвительный, и при этом многое из написанного им принадлежит к категории высокой литературы.
— Как публика Малого театра принимает ваш спектакль «Анна Каренина»?
— Это очень-очень позитивный опыт. Иногда ты работаешь-работаешь, а потом случается удача. Мне кажется, это тот самый случай: удача случилась во многих отношениях, и с театром, и с артистами, и со зрителями. Уже тот факт, что на ближайший спектакль нет билетов, говорит сам за себя.
Я смотрел предпоследний спектакль несколько дней назад и думал, что он почти совершенен. Это, конечно, моё личное впечатление, я люблю свои спектакли. Но как сильно играют актеры, как пространственно всё сочинено!
И ещё это интересная театральная тенденция: именно такая классика очень идёт Малому театру. С одной стороны, в ней есть уважение к культуре того времени, с другой, это современный театр со всеми приобретениями последнего столетия, а то и больше.
— Благодаря чему, с вашей точки зрения, всё сложилось так удачно?
— Это очень хороший театр, вы знаете. К Малому театру традиционно относятся как к консервативному, но на самом деле это во многом миф. Изнутри это очень живой организм. Малый театр сохранил то, чего, мне кажется, удалось сохранить мало какому театру: отношение к театру как к высокому искусству и невероятно уважительное отношение к людям внутри коллектива. Это чувствуется.
И это заслуга тех, кто работает здесь сегодня. Ты ощущаешь, что так было всегда, и люди, которые тут работают, попадают под обаяние этого места. Так что у нас получилась общая удача — удача всех, кто участвовал: театра, его руководства, артистов, создателей спектакля и зрителей.
